Бабушка рассказывает мнеО своей первой любвиЗвали его Джонни ХэнсенОна всегда будет помнитьТеплый осенний деньЕй пятнадцатьИли почти пятнадцатьБыла у нее кобыла по кличке ПеструхаИ вот они с Джонни едут верхомВдоль реки ЧеткоМелкой да топкой перед дождями.Ей все еще мерещится вкус жареной курицыКоторую она приготовила к пикникуИ как же она волноваласьЧто все губы у нее будут в жиреА он вдруг захочет целоваться.Рассказывает, а сама полируетГорку из красного дереваЕще и ещеПять минутТо же местоПока не засияет.
Первая рана глубже всех прочих
Перевод Шаши Мартыновой
Соски набухлив студеном закатном воздухе,она стояла по бедра в Мэд-ривер,приметив Большую Голубую Цаплю,что взмыла неуклюже со стремнины вышеи полетела вниз по реке к устью.Мы любили друг друга на берегу всю ночь,старательные, буйные,яростные — и нежныев первых дозволеньях,оглушенные, одержимые.Женаты, трое детей,ранчо над рекой,все еще можем восхищать друг друга тем, какие мы были, —чего еще можно желать.По пояс в воде, по пояс над водой,она примечает, как Цапля летит, тень птицывлагается в медные тени сумерек.Я развожу костер на берегу и жду.Усталый, безмолвный, дети спускаютсяи умывают лица в реке.
Ждем, когда появится Гудини
Перевод Шаши Мартыновой
Волшебство — не уловки с видимостью.Это изъятие всамделишного.Не сноровистые трюки, прикрытые болтовней,а подлинный кролик в любой шляпе.Не фокусы. Не ключ от наручниковиз ее рта в его,переданный в поцелуе на удачу,перед тем как его закуют в сундукеи бросят в холодную всамделишную реку.Не ключ, а сам поцелуй,нежный, испуганный,неистовый, как наше облегчение,когда он выплывает из груженого сундукаи с самого дна реки начинает подниматься,избегнув ловкого обмана,свободный от иллюзии побега.
Графиня
Перевод Максима Немцова
Вчера ночью я любил свою страстную графиню,а экспресс «Паннония»несся мимо деревень, которые мы виделилишь трепетом светапо зеленой эмалевой крыше спального вагона.На несусветном расстоянии оттого первого поцелуя в Будапеште,доехав чуть не до Праги,пугая луну,пока Чехословакия скользила у нас под телами,стоны наши подслащивали железный лязгрельсов и колес,а мы таяли от наслажденья.Когда я проснулся на Берлинском вокзале,ее уже не было.Вложила слоновую косточкумне в руку.Сметен силойравно как и слабостью.Восхитительной, необузданной, фантастической графиней,Гиневерой, Марией, луной,любовью, изобретенной против одиночества,сердцем, что измождено рассудком.Сметен прозрачностьюу кончика корня.Виолончелью в пустом коридоре.Тем, что можешь дать, и тем, что можешь взять.Потерялся, воображая то, чего знать не можем,и зная то, чего нам не иметь.Веря, что любовь унесет нас прочьпо Реке Вавилонскойк баснословному саду, пышному от груш.Желая всего и сразу,странствие поглощенов сиянье лунного света и грезычистой до того, что даже пепел сгораетдо оттенка ее пеньюара.И, словно бы нам запретили, мыостаемся желать большего.Тепло ее тела, едва живогов слоновой кости, свернувшейся в наших руках.
Оленье рагу
Перевод Максима Немцова
Фримену Хаусу
Я б мог состариться с тобою, Фримен,две древесные крысы, почти вечно пьяныев хижине высоко в горах Кламат,которым почти ничего и не осталось —лишь жаловаться на зубы да печенки,не понимать, на что ушли деньги,да смотреть, как движется река.Раз в месяц, если удастся пинкамизаставить очередной старый пикап работать,с лязгом бы скатывались в Юрику за припасами,может, учили б пацанов азартным играм,а то и Гумбольдтовых студенток клеили.Две недели спустя, все еще приходя в себя,вижу, как ты помешиваешь в котелкемедленно, оценивающе,кивая с таким глубоким смирением,что радостно:«Опять оленье рагу».Ложки скребут в деревянных мисках,мы едим у очага,треплемся о том о сем:сколько валунов затащили дляэтого очага, чуть пупок не развязался;почему лосось в этом году запаздывает;о сравнительных достоинствах «Хаски» и «Маккаллохов»;о непрекращающемся упадке романного жанра;почему Энн ушла от Вилли еще в 88-м;как однажды морозным утром в долине Скагитмы видели стаю в две сотни гусей,что кружила над нами и обращалась в снег.И дни протекают, как байки и река,впадают в тот уют, что мы заслужили.Едим рагу, смеемся.И дни проходят, как солнце и луна,великолепно безразличныек нам, чокнутым брехливым старикам,что чавкают рагу, а сами постепенностановятся беспомощными, забывчивыми,пересказывают старые байки, чтоб не старились,пока не минует много трапези деревянная миска не протрется насквозь.
Зимняя песня
Перевод Шаши Мартыновой
Памяти Дороти Миллимен
Принятие смертиВ самих наших сердцах —Вера, которой мы даем жизнь,Что любви — еще быть:Глянцевая умбраГниющих папоротников;Колокольная киноварьКрыжовенного цвета;Дождь на реке.
О юморе:
случка ослиц и луковиц
Перевод Шаши Мартыновой
Если скрещивать ослиц и луковицы,получится, в общем, много лука с большими ушами.Это начало анекдота.Легкомыслие языка,бесцельноеследствие игры,когда просто озоруешь,выдергиваешь то одно, то другоеиз нескончаемых возможностейи складываешь вместе.Ум идет в жопу — на весь вечер.Потеха, ну да, ноне суть;и, в общем, не то, на что надеялся,скрещивая ослиц и луковицылишь так, как можно их скрестить —в умах, до того необузданных, что соединяют это,просто поглядетьчто получится.А получаются,в общем,луковицы с большими ушами.Но любовь всегда вознаграждает воображение,и хоть изредка получаетсяноровистая ишачиха,от которой наворачиваются слезы.
Поливка сада в самый жаркий день лета
Перевод Шаши Мартыновой
Эй, Ящерка Назаборная!Думала, дождь собирается?Хе-х-хех:А вот и нет.
Ладони к луне
Перевод Шаши Мартыновой
1
Нам было по пятнадцать. Лето.Дошли по деревне, залитой луной,к скалам над пляжем.Мы любили друг друга на той трепетной частоте,где ощущения становятся чувствами,каких мы прежде никогда не переживали.Наши сердца — факелы, брошенные в море.Великолепие,которому не пережитьневинности,которая его породила.
2
Нет красоты без умирания.Нет любви без первого безрадостного мига сердечной боли,когда понимаешь: что-то не так,но не знаешь, что именно,или как все исправить.
3
Полночь, горы,из одежды ложе себе стелимна гранитном валуне.Нагие глубже кожи,мы воздеваем ладони к луне,и наши тела трепещут, как ветви дерева черезудар сердца после того, как улетела птица.
Лучшее понимание очевидного
Перевод Шаши Мартыновой
Вечер, начало июня,в приятной истоме после дневных трудов,бездельничаю с друзьями на заднем крыльцесразу после ужина(спаржа и шпинат, свежие, с огорода;олений окороккопченый, с кровью),глядя на закатныйглянец океана,а жесткокрылые стрижигравируют воздух,и полная луна подымается, как жар жемчужный,громадиной над секвойями,и охватывает осознание,что я никогда не постигнуистоков и назначения вселенной,цели или смысла жизни,ни одного ответана великие вопросы бытияи, вероятно, еще много чего.И от этого осознанияЯ наконец счастлив.
Произведение искусства
Перевод Шаши Мартыновой
Единственное важное созидание —Жизнь, что дает тебе жизнь.Врубись: у тебя все отлично,Когда тебе нужны лишьНаживка и лед.
Ловля радужной форели,
Смит-ривер, январь
Перевод Максима Немцова
Такая холодина, что наверняка ссать буду снежинками,пока не перемерзнет сток.Так холодно, что направляющие моего «Ламигласса»застывают между бросками, отчего приходитсяокунать спиннинг в реку потеплее,чтобы начисто оттаялиперед новым тщетным броском и сносомот быстрой головы порогак медленному вееру разлива ниже.Такая не-блядь-вероятная холодрыга,что под новейшей-чудо-тканью термы,слоями шерстии утепленными болотными сапогами на толстый носокя дрожу, как бурундук, срущий цветными стекляшками, —тотальная утрата двигательного контроля так близка,что я, в конце концов, признаю очевидное:из-за чего это такогоя рискую переохладиться, обморозиться, а затем и повредиться мозгом,как не тяги подцепить на крючок радужную форель по пути к океану,хоть она и онемела в ледяной воде до того,что ее, как сапог с песком, вытягиваешь?Могу вообразить много отличных и довольно бредовых ответов,но правда в том, что я не знаю.У кого склад пофилософичнее — могут предположить,что я на самом деле забрасываю удочкуна подлинную причину, по которой забрасываю удочку,но тут чересчур много зеркал и французских интеллектуалов,мне столько не выдержать, не свихнувшись.Однако ж, если не безумная причина и есть,подозреваю, она проста и глубока:через текущую воду вновь оживает вера;переливчатый каскад форели на нересте;как сердце у меня распахивается,стоит ярко-морской радужнойвспороть реку вниз по теченью;присоленное мерцанье божественного в прыжке.