Чтение онлайн

Ну, а вдруг именно этот сам бы остановился и заговорил со мной. Лицо у него такое изможденное, наверняка он назвал бы меня «сеньором». И спросил бы, как отыскать такую-то улицу, или который час, или попросил бы огоньку. Но возможно, и денег попросил бы. А я скорее всего ответил бы не слишком вежливо и даже не глянул бы ему в лицо. Какое дело человеку до первого встречного, заговорившего с ним на улице? Разумеется, никакого. И если первым встречным оказался бы вот этот, я не отличил бы его от других, ничего не усмотрел бы в нашей встрече необычайного, не угадал бы, что в скором времени его труп выдадут мне и он будет лежать на столе передо мною здесь, в анатомическом театре.

Теперь все по-другому. Мне выдали его труп. Выдали халат, перчатки, набор пинцетов, пил и ножей; и труп. Он мне выдан, поручен, он мой, его прибило ко мне. Как утопленника прибивает к морскому берегу.

Лет, наверное, сорок или сорок пять прожил этот человек на свете, а может, и пятьдесят. И здорово ему досталось в жизни, оттого и морщины на лице. И наконец попал ко мне, беззащитный, без прошлого и без будущего. А ведь хватало у него забот, были и друзья, и враги, и было имя.

И вот от всего пережитого не осталось ничего, одни только морщины на лице. Бедные отпечатки ушедшей жизни. Я тихонько сдвинул простыню, обнажил труп до пояса. Неловко как-то было совсем обнажить его. Широкая, мощная грудь, мускулистые руки. Борец или, может, батрак. Никаких следов ран или ушибов не видно. Надо осмотреть руки. Я со страхом увидел пластмассовую пластинку, привязанную к левой руке. Кривыми печатными буквами написано на пластинке: «Симеон Каламарис». Так его зовут. Написали имя на пластинке; собакам прикрепляют жетон с именем к ошейнику. И так же неразборчиво пишут имя хозяина на тюках с товарами.

Я нагнулся к мертвецу, позвал негромко:

— Симеон Каламарис.

Ничего не случилось. Живой, он бы вздрогнул. Повернулся бы, удивленный. Кто-то назвал его по имени. Он изумился бы и обрадовался. Кто-то зовет его, значит, знает. А сейчас ему все равно, зови не зови. Всем сердцем отзывался он на эти два слова, а теперь не слышит, будто никогда и не знал их. Взять хоть собаку, имя которой написано на жетоне, висящем на ошейнике. Собака откликнулась бы, завиляла бы хвостом. Он же больше похож на тюк с кое-как, наспех прилепленным ярлыком.

— Немало тебе досталось, Симеон Каламарис.

Невольно я говорил ему «ты». Так говорят с детьми и с животными. Я не мог бы сказать ему «вы». Вот он лежит передо мной голый, весь тут. Он как бы принадлежит мне. Моя собака. Большая тихая собака, неподвижная и холодная.

Я принялся разглядывать руку, к которой привязана была бирка. Длинная кисть, худая. Оказалось, что рука мертвеца тяжелее, чем рука живого человека. Я думал, она легче, ведь весит же сколько-нибудь жизнь, дыхание, душа. Все, что было раньше в этом теле и делало его человеком, а теперь, когда этого нет, человек значит меньше, чем животное. Сильная рука, но незагрубевшая. Вряд ли такая рука могла стучать молотом, бить киркой. В ней есть какое-то изящество. Скорее это рука художника, писаря или музыканта. Но не каменотеса, не кузнеца, даже не садовника.

А может быть, это рука вора. Сильная, ловкая, рука человека, привыкшего к ночным опасностям. Фальшивомонетчик, подделыватель подписей или мастер взбираться по стенам и проскальзывать в окна, молчаливый ночной посетитель, умеющий обвести вокруг пальца таможенников и полицейских, живущий под чужими именами. Может, как раз имя, написанное на бирке, всего лишь последнее из тех, которые он носил, чтобы сбить со следа агентов.

Имя в наших краях редкое. В нем звучит далекое, неведомое. Может, греческое имя или сифардское, наверное, Симеон приехал с острова Корфу, из Салоник, а может, из Александрии, Бейрута или Стамбула. О, эти древние греческие, латинские, арабские, библейские имена! Я знаю некоторые из них по романам, по фильмам, по стихам романтиков. В них звучит что-то бесконечно древнее, великолепное, смешение народов Средиземноморья, бередящее воображение. Человек, носящий такое волнующе прекрасное имя, приехал из города, где минареты, древние руины и византийские церкви. Из белого и розового города с изящными башнями, где полно туристов, уличных женщин и контрабандистов. Там море, паруса, оливковые деревья, пинии, кедры.

Какой твой родной язык, Симеон Каламарис? Может даже, ты говорил не на литературном языке, а на диалекте, как говорят люди с побережья одного из заливов на востоке Средиземного моря. Таких, как ты, в старинных книгах называли — человек из Леванта. Левантиец. Долгим и извилистым был твой путь, Симеон Каламарис, от порта, где грузят в трюмы изюм, оливковое масло и вино, вдоль изрезанных полуостровов Европы и дальше через северную Атлантику, мимо Антильских островов, все это — чтобы попасть сюда, на секционный стол медицинского факультета, в мои руки. Долго шел ты, долго блуждал, и в конце твоего пути нам предназначено встретиться. И, выполняя предназначение, я свершаю последний шаг — откидываю простыню и смотрю тебе в лицо.

Еще раз осматриваю труп: нет, не видно ни ран, ни следов ударов. Должно быть, умер скоропостижно. Внезапная глухая боль в сердце, разрыв аорты, и он падает на асфальт или на кровать, не договорив, не доделав, не дописав, не исполнив, не дождавшись…

— Тут человек лежит мертвый, — сказал тот, кто первый на него наткнулся.

— Мертвый?

— Мертвый!

Отыскали имя в списке жильцов пансиона или в бумагах, найденных у него в кармане, может, прочли адрес на старом конверте. Или нашелся кто-то, недавно с ним познакомившийся, и сказал:

— Он говорил, что его зовут Симеон Каламарис.

— Вы его давно знаете?

— Нет, на днях как-то заговорил с ним, он и назвал свое имя.

Как бы то ни было, а именно с этим именем на бирке, привязанной к руке, он оказался здесь. Грязная бечевка вокруг запястья, и на ней пластмассовая пластинка.

Теперь он здесь — для меня. Он мой. Отдан, предназначен. Странное чувство. Никто никогда не принадлежал мне так полно, как этот труп. Симеон Каламарис — мой, совсем мой, больше, чем родители, чем сестра, дом, друзья. Мой и только мой.

Словно проснувшись, я заметил с удивлением, что пришел второй студент. Смотрю на него, будто вижу впервые. Лицо подвижное, разговаривает, жестикулирует. Теперь я вижу, что в зале есть еще секционные столы и люди в белых халатах суетятся вокруг них. Студент взял инструменты. Обращается ко мне:

— Начнем с черепа. Бери ножовку.

После обеда отец, как всегда, уселся с газетой в кресло под лампой, мать вязала, клубок розовой шерсти лежал у нее на коленях, черный ушастый пес расположился у ног. Сестра стояла перед зеркалом распустив косы, старательно сооружала сложную прическу, в зубах она держала маленькие шпильки и оттого, вступая изредка в разговор, шепелявила, говорила прерывисто, в нос.

Я молча сидел в стороне и думал о Симеоне Каламарисе.

— Сегодня ты все молчишь, сынок, — заметила мать.

Я что-то промычал в ответ.

Сестра с полным ртом шпилек с трудом выговорила:

— Он у нас такой. Задается. Не хочет с нами разговаривать, глупы мы для него.

Но я и тут ничего не ответил. Взглянул на отца; поглощенный чтением, он ничего не замечал, не слышал. Словно оградил себя решеткой из черных газетных строчек. Я смотрел на седые усы отца, подстриженные с некоторым кокетством, на мертвенно-блестящую лысую голову, на пухлую руку и золотое кольцо с торчащим горбом рубином на мизинце.

У отца руки вульгарнее, чем у Симеона Каламариса. И обветренное лицо Симеона гораздо благороднее. Выразительное лицо, без слов говорящее о многом.

Вот привести бы Симеона домой, любопытная получилась бы встреча. Не мертвеца, конечно, а живого Симеона, который существовал до того, как я его увидел. Какие бы они все сделали постные физиономии. Что еще за незнакомец с лицом пирата или нищего? Отец бы, наверное, подумал, а может, и сказал бы: «Как ты смеешь таскать в дом подобных людей?» Мать смотрела бы с недоумением и некоторой жалостью на человека, которому, по всему судя, не слишком повезло в жизни. Сестра оглядела бы его поношенный костюм, лицо в морщинах и равнодушно взялась бы снова за свою прическу.