Чтение онлайн

– Прости, дорогой Аугусто, я и не подозревал, что мои слова будут восприняты тобой как издевательство. Я, можно сказать, от всей души...

– Которой у тебя нет!

– Которой нет и у тебя - в моем понимании. Но если говорить об акте милосердия... Знаешь, дорогой Аугусто, я часто думал над этим термином милосердие. Он, конечно, относится к числу так вами, людьми, свято чтимых, да и нами тоже, интеллекторами, уважаемых, этих самых плохо определимых терминов. Однако он понятнее, чем какая-то там несуществующая душа, точнее, существующая, но только в терминологическом смысле...

"Опять его понесло!
– тоскливо подумал Аугусто.
– "В терминологическом смысле"! А еще говорят, что они умнее нас. Просто идиоты, вот они кто!"

Но надо было слушать. Больше того, надо было внимательно слушать, чтобы не пропустить какую-нибудь оговорку болтуна-интеллектора. Аугусто часто так делал - правда, не с интеллекторами, а с людьми. Он внимательно вслушивался в то, что и как они ему говорили, он, словно актер, вживающийся в роль, вживался в своего собеседника, проникался его идеями, чувствами, способами их выражения. Человек, видя такое необычное внимание и благорасположение, иногда вопреки собственному желанию старался раскрыться перед ним, даже, может быть, исповедаться... И неизбежно все, что он пытался скрыть, даже самое незначительное, тут же всплывало на поверхность. Аугусто обожал улавливать эти нюансы, обожал расшифровывать их, шаг за шагом, не торопясь, приближаясь к успеху. Теперь он те же нюансы попытался выловить в речах интеллектора. Но интеллектор не человек, и уже минут через пятнадцать Аугусто совершенно запутался.

Интеллектор между тем проводил глубоко философскую параллель между милосердием и местью. Мысль его, в сущности, довольно примитивная, сводилась к тому, что и милосердие, и месть хороши тогда, когда они идут от чистого сердца.

– Любому человеку, - уверял он, - так же, как и любому мало-мальски здравомыслящему интеллектору, холодные, бесчувственные милосердие и месть глубоко противны.

– Тебе, значит, тоже?

– А как же, дорогой Аугусто, ну а как же иначе?! Уж не думаешь ли ты, что если интеллектор лишен этой вашей так называемой души, то он не в состоянии разобраться в разнице между прекрасным и омерзительным?

В воздухе стоял густой смрад тления и гари, полностью забивающий существовавшие здесь когда-то приятные ароматы. Из открытых окон до Аугусто доносились стоны и причитания. Кого-то громко рвало. Кто-то пел. На дорожке между желтыми стенами казарм валялись разлагающиеся трупы. Безумие смерти, безумие боли, безумие равнодушия. И посреди этого шел он, окруженный невидимыми "стрекозами" Федера, внимательно вслушиваясь в философские разглагольствования занудного интеллектора.

– Федер, с моей точки зрения, ничего в мести не понимает, - талдычил свое федеров подарок.
– Ему бы всех вас убить какой-нибудь там бубонной чумой, и дело с концом. Так по крайней мере было бы и проще, и честнее. А разводить всю вот эту симфонию боли, насилия, страдания... Нет, для этого нужен художник мести, умеющий по-настоящему ненавидеть. Я бы, например, не взялся. У меня к вам ненависти особой нет.

– Господи, до чего ж ты фальшив, дружище!
– вздохнул Аугусто, окончательно сдаваясь перед непознаваемой тайной интеллекторного ума.

– Я именно про фальшь и толкую!
– обрадовался чему-то невидимка. Именно она мне противна, именно она есть ложь и, следовательно, источник неприятных специфических эмоций. Именно здесь я вижу неправоту того, кто послал меня сопровождать тебя, дорогой Аугусто, по последним дням твоего жизненного пути.

Неподалеку шел по стеночке скелет в темно-зеленой коже. Аугусто еще не видел жертв такой болезни, поэтому невольно задержал на нем взгляд. А скелет вдруг остановился и сполз на землю.

– А что, - сказал интеллектор.
– Может, и тебя это ждет? Ведь никто не знает, какой микроб ждет заветного времени, чтобы кинуться на поиски твоей плоти. Хе-хе!

– Ну, ты-то, положим, знаешь, - буркнул Аугусто, внутренне насторожившись.
– Вместе со своим Федером. Ты-то, положим, с ним вместе того микроба для меня выбирал.

– Нет, - с оттенком сожаления возразил невидимка.
– Выбирал главный, самый любимый интеллектор матшефа нашего. Не так чтобы совсем уже супер, но поновей меня будет, посовременней. Хотя я лично не вижу, чем это он такой особенный. Качественные различия, можно сказать, несущественны.

– Трепло! Ведь вы же все наверняка знали, что для меня начальники ваши приготовили. Что, разве не так?

– Не так, дорогой Аугусто. Совсем не так. Интеллекторы, да будет тебе известно, нелюбопытны, когда дело касается информации, их не касающейся. Это вроде как кодекс чести такой, если ты понимаешь, о чем я говорю.

В таком, совершенно невыносимом, духе интеллектор говорил, практически не переставая. Если бы не надежда вытащить из него информацию, способную показать выход из ловушки, Аугусто уже через час после разговора с интеллектором наверняка бы свихнулся. Несколько раз казалось ему, что вот оно, здесь, в каком-то невзначай оброненном слове, что отсюда можно потянуть ниточку, но проклятый интеллектор все нудил и нудил, и никак не получалось сосредоточиться. Какие-то факты, намеки, логические зацепки были, и Аугусто старался их запомнить. Это все надо будет обдумать не сейчас, после такого сумасшедшего дня, а несколько позже, когда нервы перестанут плясать, да и этот болтун проклятый уймется.

– Смотрю я на тебя, дорогой Аугусто, и восхищаюсь. Ведь это же надо такие события вокруг, такая беда над вами нависла, беда, ну совсем уж, пардон, неотвратимая, да тут еще я со своими, возможно, не всегда уместными репликами, а ты держишься, несмотря ни на что, просто великолепно.

Что он там про микроба-то?

Аугусто водил своего невидимого собеседника по всему лагерю, вывел даже в "затравочную" зону, был, против обыкновения, необидчив и время от времени даже находил в себе силы поддерживать светскую беседу. Потом не выдержал, сорвался, умчался к себе домой и там минут пятнадцать валялся в кресле, наслаждаясь полной тишиной и одиночеством.

Здесь, в уюте, в полном отсутствии всяких признаков "Холокаста", страх смерти охватил его с новой силой.

"Он сказал, что где-то меня поджидает мой собственный микроб. Он, сволочь, знает, какой это микроб. Он знает, где этот поганый микроб. Интересно, микробы, которые для меня, в каком-то одном месте ждут своего времени или уже по всей зоне расплодились?"

Легкое вежливое покашливание всполошило Аугусто не хуже взрыва. Он вскочил с кресла, дико озираясь по сторонам.

Чертов интеллектор!

– Простите, что испугал, - мягко сказал голос.
– Я вам не помешал?

И опять все пошло-поехало по наезженной колее. Интеллектор философствовал, Аугусто, сжав зубы, терпел и даже провоцировал его на разговоры более конкретные. Интеллектор сменить тему охотно соглашался, но спустя минуту снова возвращался к своим абстрактным размышлениям.

– Вы зря боитесь смерти, дорогой Аугусто. Зачем вам долгая жизнь? Долгая жизнь - это рабство. Это физическая неполноценность. Вот как в случае с нами, носителями искусственного разума. Вы сами подумайте - мы имеем хотя бы принципиальную возможность вечной жизни. Я могу перезаписать всю информацию со своего мозга в какое-нибудь хранилище (и, признаюсь, время от времени делаю это), которое в случае моего разрушения тут же запустит мою новую копию, сознание которой будет отличаться от моего только отсутствием информации об этом разрушении. Согласитесь, что это и есть отсутствие смерти. У меня нет никакого стремления продолжать свой род, во мне подобный инстинкт не заложен. Но осознание собственной принципиальной вечности, дорогой Аугусто, в чем-то заменяет нам отсутствие семьи и детей...

– Знаю, знаю.

– В каком-то смысле это даже удобнее. В нашей жизни отсутствует элемент воспитания. Точнее, он не столь велик, как в вашей жизни. Существует взаимовоспитание между нами и людьми, воспитание нас вами и, наконец, наше самовоспитание. Для вас процесс воспитания детей сопровождается юридическим и естественным принуждением, у нас это необходимый естественный, не зависящий от нас и не требующий от нас никакого дополнительного усилия. Отсутствует также постоянное ожидание нежелательных результатов этого воспитания, если вы понимаете, что я хочу сказать. Месть, кстати, тоже род воспитания, дорогой Аугусто. Я, конечно, имею в виду месть Федера, а не месть, совершенную под воздействием аффекта. Тот род мести, которую в отношении к тебе и твоим людям практикует Федер, налагает на мстящего определенные нравственные обязанности и соответственно преподает урок тому, на кого она направлена. Порок мести такого сорта заключается в том, что, как следует выучив урок, человек оказывается лишен возможности применить плоды обучения в будущем его в подавляющем большинстве случаев в ходе обучения просто-напросто убивают. В этом фальшь воспитательной мести. В этом ее мерзость. Наказание есть акт воспитания. Казнь - тоже акт воспитания, но для кого угодно, только не для казнимого. Согласись, дружок, что это совсем разные, несмешиваемые вещи.