Чтение онлайн

Насчет моих отношений с девушками — то же самое. Она привыкла. Она понимала, что это все несерьезно. Нет, она пыталась, конечно, ладить с ними, улыбалась, здоровалась. Хорошо, что девушка есть. Некоторые ей нравились, некоторые нет. Она привыкала к тем, с которыми я более-менее долго общался. А с другими: «Ну, Рома, ну кого ты опять себе нашел! Ты посмотри внимательнее, у тебя все впереди, столько еще будет девушек!» Высказывала замечания. Например, если девушка наглая. Критиковала не по красоте, а по поведению: «А кто она? А чем занимается?» — «Мам, я не знаю кто». — «Рома, ну надо же знать! Где она живет, где учится, кто у нее родители?» В провинции так.

Но она в принципе никогда не высказывала мне претензий типа: «Вот это плохая девочка, не встречайся с ней!» Она хитро подходила. Если у меня была какая-то проблема и я начинал что-то ей рассказывать, она говорила: «Да-да, Рома, правильно. Я тоже так думаю». Она как-то оберегала меня. Но все-таки не уберегла, судя по городу Новороссийску… Она, конечно, понимала, что это произойдет в какой-то момент. Что произойдет? Да ладно, в другой раз расскажу…

Я скорее с Лехой советовался, к нему приезжал часто с девочками, показывал их. Но не то чтобы мы с ним подробно их обсуждали. Пацаны же немногословные. «Ну, как?» — «Порядок». — «Красавец!» У пацанов все проще. Типа: «Классная у тебя девка!» — «Ну, да». Все проще немного, нежели у девочек. И я все время к Лехе приезжал с девушками и как бы у него спрашивал: вот я с ней хочу замутить серьезно… Но я не мог привезти к другу просто телку. Если у меня были какие-то телки, они такой чести не удостаивались. А если я был в каких-то отношениях серьезных, то я мог ее взять с собой, когда ехал к Лехе. Я ей говорил: «У меня есть лучший друг, поехали». Некоторые ездили. Если она не соглашалась ехать, я все равно ехал. «Не хочешь, не надо, это твои проблемы». Дружба была важнее. А как иначе?

Я на маму не похож, я похож на папу. Мама развелась с папой, когда мне было лет шесть или семь. Когда я учился в классе четвертом, мы вообще уехали из Таганрога. И только когда в пятнадцать вернулся, я начал видеться с отцом. Он всегда жил и по сей день живет в Таганроге. Я стал приезжать к нему в гости.

Я приезжал. Он давал мне какие-то деньги, но я отказывался, говорил: «Не надо!» Рублей пять-десять. Он заезжал к нам на Фрунзе. Не то что даже общались. Вообще, когда я жил в Таганроге, я реже с ним общался, чем общаюсь сейчас. Непонятно… Я его плохо знал-то. Они расстались с мамой, когда я маленький совсем был, а вернулся достаточно взрослым. Я не понимал, как вести себя с отцом. Вроде отец, а человек чужой. Да никак мы не притирались друг к другу. Сидели, молчали. Общения такого не было: «Привет, как дела, папа?» Мужчины, они же молчаливые. Они же не любят тереть попусту, болтать языком. Поэтому все так и происходило: «Привет — привет». Сидим, смотрим телек. Несколько раз ездили с ним на рыбалку. А о чем можно говорить с ним? Да ни о чем. О чем говорить с отцом? О своей жизни? А что о ней говорить? Он не видел моей жизни, я не видел его. Чем делиться? Как можно просить совета у достаточно незнакомого человека? Он мой отец формально. Мой законный природный отец.

У меня не было на него никакой обиды. Я прекрасно понимал, что многие люди разводятся, семьи распадаются. Я это видел не раз. Я понимал, что так надо. Для меня это было нормой. Ничего страшного.

Моими занятиями музыкой отец не то чтобы не интересовался… Он приходил периодически на концерты, но не более того.

Пришел папа: «Привет — привет, салют — салют». Не сказать, что были холодные отношения, но и не сказать, что очень теплые. Я не знал, о чем с ним говорить. Какое-то непреодолимое стеснение было. Я вообще стеснительный на самом деле человек.

Приезжаешь к нему в гости, пьешь чай, изредка выпиваешь. Все.

— Нормально?

— Нормально. Пока.

— Возьми денег.

— Не надо.

Почему не брал? Гордый, наверное, был. А что мне брать деньги у человека? Что, как плату за то, что он все эти годы был далеко? Или в этом будет тепло отцовское, да? Я понимаю, что он отец, но зачем деньги? Это совесть? Нет, мне очень нужны были деньги, но я их не брал. Я выходил, шел и думал: «Черт! почему я их не взял?» Иду и думаю: «Вот мне нужны же деньги, щас бы купил себе чего-нибудь. Что же я их не взял?!» И каждый раз, когда приходил и отец предпринимал попытки всучить деньги, никогда не брал. Все время отказывался. Но как только выходишь, ты тут же понимаешь, как они нужны. Но ты их почему-то не берешь. Знаешь, как-то вот не бралось…

Меня не только папа не понимал. И мама не понимала. Меня никто не понимал. Я изрисовал всю свою комнату, где тогда вместе с младшим братом жил. Гуашью от потолка до стен. Я любил рисовать. Мне хотелось, чтобы все было не так, как у всех. Вот на фотке, смотри — моя комната. Вот это недоделанная стена, кусок штукатурки. Там в комнате до сих пор все это осталось. Солнце большое… Я рисую плохо, потому что не умею. Рисую, что получается. Поэтому у меня все было в каких-то разводах. Все залито краской. Абстракция сплошная. Потом я тебе рисунки покажу, подожди… Все очень ярко. Красное, зеленое, синее, черное, желтое. Все, какие были краски, все использовал. Коричневую, фиолетовую. Вот, смотри, какие рисунки. «Весна», «Ледоколы уплывают, океаны остаются», ага, как в песне. Или вот — офигенная картина, да? Эта называется «Не ходите, дети, в Африку гулять»… Картины больного воображения Роман-Виталича.

Так вот вся моя комната была расписана в том же духе. А что мама? Нормально к этим настенным художествам относилась. Лишь бы только наркотики не употреблял и не убили бы. У моих друзей тоже с наркотиками проблем никаких не было. Но время такое было. Опасное. Мальчик рисует на стенах — молодец. А что? Не ворует же. Брату по фиг было, что я все стены изрисовал. Он же маленький тогда был, ему все равно. А как? Ну, разрисовано и круто. Без вопросов. Может, ему и обидно было, что ему самому нельзя на стенах рисовать. Не знаю. Я сначала нарисовал на стене солнце, а потом еще стены и потолок изрисовал. Встал на стул и изрисовал. У меня как-то от этого солнца все пошло, пошло, пошло, как-то растянулось на всю комнату, расползлось мое творчество. Для себя, конечно, а перед кем хвастаться? Друзья? Ну, придут, посмотрят: «О, че ты наделал-то!» Для себя. Просто было интересно все это делать. Так кайфово — кисточкой мазать, какие-то узоры выдумывать.

Сначала я нашел банку с гуашью какую-то и решил попробовать. Стены были заштукатурены, но были еще без обоев. Я решил на них нарисовать чего-нибудь — все равно можно будет обоями заклеить. Потом кончилась краска, я пошел купил еще и продолжил.

Поучиться рисовать желание возникало. Ну да, хотелось нарисовать лицо красиво. Пробовал портреты, но ничего не получалось. Хотелось нарисовать фигуру человека, но не выходило. А Леха из Мариуполя очень хорошо рисовал. Дар был. У него отличные рисунки были. Ручкой, карандашом, краской — чем угодно рисовал. А у меня не получалось. Конечно, было обидно — смотри, он рисует хорошо, а нигде не учился. А я не умею. Зато я на гитаре играл лучше, чем он…

Леха очень часто приезжал ко мне. Расскажу, как мы с ним пристройку строили. Собрался я этой пристройкой заняться, как вдруг приезжает Леха из Мариуполя. Я говорю: «Леха, давай помогай!» — «Давай!» Но мы же старинные друзья, с полуслова понимаем друг друга. «Давай чуть-чуть отметим твой приезд!» — говорю. Сели обедать, мама говорит: «Ну вот, собрались, опять пить будете?» А мама очень спокойно ко всему всегда относилась, по-доброму. Мы выпили, нас, естественно, повело. А когда же выпьешь, кровь играет, тянет на подвиги и великие дела. Мы строили пристройку не из кирпича, а из шлакоблоков. Не знаешь, что такое шлакоблок? Это такой большой серый кирпич с дырками. И у меня уже стены было выведено где-то метр семьдесят. Нужно было выше строить. Один я не справлялся, тяжело. И тут Леха пригодился. Говорю: «Леха, ты вовремя! Щас мы с тобой все тут достроим в два счета!» И мы начинаем: Давай! Неси раствор! Давай, шуруй! Подавай кирпич! Подаю!!!.. И мы выстроили рядов пять… Но очень криво… У нас, конечно, был уровень, по которому мерить, отвес, все дела строительные. Но как-то нас так покосило, что стена получилась выпуклой. Мама в шоке: «Что вы мне тут понастроили! Алкоголики!» Я говорю: «Мама, я все щас исправлю, я все штукатуркой выровняю. Я ж строитель!» В общем, так стена выпуклой и осталась. Зато мы с Лехой справились буквально за один вечер!

Почему-то под пивко легче вспоминается, да?…

А еще я круто умел готовить! Девушки приходят и уходят, а кушать хочется всегда. Я не парился абсолютно, если девушка не умела. Даже в некотором роде это было прикольно. «Как, ты не умеешь готовить борщ?» Брал кастрюлю и готовил борщ. «Видишь, ничего сложного. Вот рыба, фаршированная гречкой, — это сложно. Чуть-чуть сложнее, но тоже ерунда!» Я, допустим, не пеку. Не умею. Я еду делаю. А кондитерствовать — это не мое. Абсолютно. Вареники леплю. А так чтобы торт какой-то сложный забодяжить — это не ко мне. Готовить я учился лет с пятнадцати.

Не то что мне интересно было. Мама на работе. Никого дома не было. А кушать-то хочется. Мама говорит: «Борщ в холодильнике. Картошку пожаришь, не маленький». Ну и так потихонечку. Сначала картошку почистишь, пожаришь. Потом чувствуешь, что не как у мамы, говно какое-то. Потом приезжает мама, жарит картошку, и становится интересно:

— Мама, как ты готовишь картошку? Я че-то жарил, у меня невкусно.

— А как ты жарил?

А сам смотрю — у нее даже порезана картошка не так.

— А как ты так режешь?