Драконы осенних сумерек
Шрифт:
Она говорила на Общем языке медленно, с ужасным акцентом.
Радостное ожидание на лице мальчика сменилось горьким разочарованием. Старик ласково потрепал его по спине, потом посмотрел женщине прямо в глаза.
— Может, ты и вправду не мастерица рассказывать, — проговорил он ласково. — Но вот песни петь ты умеешь, не так ли, Дочь Вождя? Спой мальчику свою песню, Золотая Луна. Ты знаешь, о какой я говорю.
В руках у него появилась лютня; никто так и не понял, откуда он ее вытащил. Он протянул ее женщине, смотревшей на него с изумлением и испугом.
— Откуда ты… знаешь меня, господин мой? — спросила она.
— Это не важно, — старик улыбнулся. — Спой нам, Дочь Вождя.
Она взяла лютню, и было заметно, как дрожали ее руки. Ее спутник шепотом принялся возражать, но она как будто не слышала. Она не могла отвести взгляда от черных мерцающих глаз старика. Медленно, точно в трансе, начала она перебирать струны. Грустные аккорды поплыли сквозь нестройный гул голосов, и всякий шум немедленно прекратился. Все взгляды обратились на Золотую Луну, но она едва ли замечала. Ее песня предназначалась лишь старику.
Беспредельна саванн страна. Лету радуются луга. А принцесса Золотая Луна Полюбила сына бедняка. Разлучает их Вождь-отец, Бесконечно длинна дорога… Беспредельна саванн страна. Лету радуются луга. Траву прибивает дождь, Набрякли тучи тоской. Речного Ветра шлет Вождь На восток — далеко-далеко. На поиски волшебства, За утренний край небес… Траву прибивает дождь, Набрякли тучи тоской. Речной Ветер, где ты, где ты?.. Вот уж осень сменила лето. Я гляжу на восток, Я встречаю восход. Одинокое солнце встает вдали над горами… Стылый вихрь летит над травой — Дуновенье близкой зимы. Он вернулся едва живой, А в глазах — отраженье тьмы. Он принес голубой жезл, Льдисто-голубой жезл… Стылый вихрь летит над травой Дуновенье близкой зимы. Неприютно в степи глухой. Нескончаемо длится ночь. Вождь смеется над женихом, Прогоняет воина прочь. Он велит народу побить Речного Ветра камнями… Неприютно в степи глухой Нескончаемо длится ночь. Над степями ветры, гудят. День предзимний все холодней К любимому Дочь Вождя Бросается в град камней. Синим пламенем вспыхнул жезл И обоих унес с собой… Над степями ветры гудят День предзимний все холодней…Отзвучал последний аккорд, и в комнате воцарилась тишина. Глубоко вздохнув, женщина отдала лютню старику и снова отодвинулась в тень.
— Спасибо, милая, — улыбнулся старик.
— А сказка будет? — спросил малыш с надеждой.
— Непременно, — ответил старик и поудобнее устроился в кресле. — Однажды великий Бог по имени Паладайн…
— Паладайн? — переспросил малыш. — Я никогда не слышал о таком Боге.
Из-за столика, где сидел Великий Теократ, послышалось раздраженное фырканье. Тассельхоф бросил взгляд на Хедерика: тот хмурился, лицо его было багрово. Старец, казалось, не замечал этого.
— Паладайн, деточка, это один из древних Богов. Ему давно уже никто не поклоняется.
— А почему он ушел? — спросил мальчик с любопытством.
— Он никуда не уходил. — Улыбка старца стала печальной. — Наоборот, это люди отвернулись от него в черные дни Катаклизма. Они винили в разрушении мира Богов, а не себя, как то следовало бы по всей справедливости. Слышал ли ты когда-нибудь «Песнь о Драконе»?
— Конечно, слышал! Я так люблю сказки о драконах! Вот только папа говорит, что это все выдумки. А я верю в драконов. Я так хочу увидеть хоть одного!
Тень печали легла на лицо старика, сделав его поистине древним. Он погладил мальчика по голове.
— Думай хорошенько, прежде чем чего-то желать, — сказал он тихо. И замолчал.
— Ты обещал сказку, — напомнил малыш.
— Да, да. Так вот, однажды Паладайн услышал молитву великого рыцаря Хумы…
— Того самого Хумы из «Песни»?
— Того самого. Дело в том, что Хума заблудился в бескрайнем лесу. Он брел и брел без конца и уже отчаялся когда-нибудь выйти на родину. Тогда он попросил Паладайна о помощи, и неожиданно перед ним появился белый олень.
— И Хума застрелил его?
— Он хотел было, но рука не поднялась. Больно уж красивым и величавым был тот олень. И вот олень прыгнул прочь, а потом оглянулся на Хуму, как бы приглашая его за собой. И рыцарь последовал за ним. День и ночь шел он за оленем, и тот вывел-таки его из чащи. Тогда Хума возблагодарил Паладайна…
— Святотатство! — зарычал хриплый голос. Грохнул опрокинутый стул.
Танис поставил кружку и вскинул глаза. Все кругом оставили пиво, глядя на пьяного Теократа.
— Святотатство!.. — Покачиваясь на нетвердых ногах, Хедерик указывал на старика. — Ер-ретик! Р-разлагать юношество!.. Тебя н-надо судить!.. — Искатель качнулся назад, потом шагнул вперед. Величественно оглядел комнату и театрально взмахнул рукой: — Зовите стр-ражу!.. Ар-рестуйте этого м… м… мужчину и эту женщину. Они п-поют непристойные п-п-песни. Она в-ведьма. И я конфискую этот п-посох…
Заплетающейся походкой приблизился он к женщине, смотревшей на него с отвращением, и неуклюже попытался забрать ее посох.
— Нет, — сказала Золотая Луна. — Он мой. Ты не имеешь права его забирать.
— Молчать, ведьма! — глумливо хмыкнул Искатель. — Я — В-высокий Т-теократ! Я беру, что пожелаю!
И вновь потянулся к посоху, но тут рослый варвар поднялся на ноги.
— Дочь Вождя ясно сказала, что ты его не возьмешь, — ответил он резко. И оттолкнул Искателя прочь.
Толчок был не слишком силен, но вдребезги пьяному Теократу хватило вполне. Он отчаянно замахал руками, пытаясь удержать равновесие, и не сумел. Запутался в длинном одеянии — и рухнул прямо в огонь!
Пламя с ревом взвилось… в ноздри ударил тошнотворный запах паленой человеческой плоти. Теократ с воплем вскочил и заметался по комнате, превращаясь в живой факел.
Неожиданное несчастье как громом поразило Таниса и остальных; один Тассельхоф мгновенно кинулся вперед, пытаясь помочь. Но Теократ, не переставая кричать, бестолково размахивал руками, еще больше раздувая огонь, пожиравший его одежду и само тело. Маленький кендер ничего не мог сделать.
— Держи!.. — Старик подхватил украшенный перьями посох варваров и перебросил Тассельхофу. — Сбей его с ног, и мы потушим огонь!
Поймав посох, кендер размахнулся и что было силы ударил Теократа в грудь. Тот свалился… и тут-то все ахнули, и даже Тассельхоф так и застыл с разинутым ртом, крепко стиснув посох.
Огонь погас в мгновение ока. Одежды Теократа вновь были целехоньки, а кожа — розовая и совершенно здоровая. Он пошевелился, привстал… испуг и изумление были у него на лице. Он поднес к глазам руки, осмотрел одежду… На коже не было ни пятнышка. А на платье — ни малейшего следа копоти.
— Он исцелился! — громко провозгласил старик. — Посох! Посмотрите на посох!