Чтение онлайн

У самых дверей Мурад остановился и обернулся к сыну, который сделал шаг по направлению к Иону, лежащему ничком.

— Помни, Мехмет, чтобы посланец мог говорить, он должен быть по крайней мере жив, — предупредил султан и вышел.

Хамза и гвардейцы последовали за ним. В кузнице остались только Мехмет и двое прислужников, которые держали Иона.

Пленник неотрывно смотрел в коричневые глаза турецкого наследника. По форме они были такими же, как и у его великого отца, но во взоре Мехмета невозможно было найти даже отблеска насмешки или снисходительности.

Он вскинул руку, словно хотел ударить Тремблака, тут же медленно опустил ее, собрал волосы, упавшие Иону на лицо, и резко рванул их.

— Тебе сохранили жизнь, собака! Так что теперь ты должен пролаять наше послание своему хозяину. — Сын султана улыбнулся. — Но это вовсе не означает, что сообщение будет выражено только в словесной форме.

Мехмет отвел глаза, отыскивая что-то взглядом возле наковальни, и наконец увидел горячие угли.

— Держите его крепче. За голову! — приказал он охранникам.

Стражники подтащили к Мехмету сопротивляющегося Иона. Тот перебирал железные прутья в подставке, вскрикнул от радости, вытащил один и бросил его в огонь.

— Ты знаешь, пес, — произнес он с издевкой, надевая рукавицы, — у каждого султана имеется своя тугра. Это его личный знак, клеймо, которым он отмечает документы, вроде как печати у ваших князей и королей. Иногда этим знаком мы отмечаем и нашу собственность — овец, верблюдов, лошадей. Я думал, что отец избавился от моего клейма, когда он вернулся к власти.

Мехмет повернул железный прут на огне, потом поднял его, подул на конец. Глубокий красный свет замерцал, переливаясь.

— А оказалось, что нет.

Ион ничего не мог поделать. Он был совершенно беспомощен. Невозможно было преодолеть силу, с которой стражники держали его. Он закрыл глаза и молился о том, чтобы судьба ослепленных сербов Бранковичей не постигла его. Мурад сказал, что Ион должен сохранить способность говорить. А видеть?

Он испытал облегчение в тот момент, когда жар окутал его лицо, услышал, как хрустят волосы, а потом ощутил запах паленого. Только это мгновение отпечаталось в его памяти до того, как началась настоящая мука и Мехмет выжег на коже парня свою тугру.

В мире, где царила темнота, у Влада не было никакого способа отмечать ход времени. В крытую повозку, на которой его привезли в Токат, еще просачивался свет. По пути он приникал к щелям и отсчитал семь рассветов. Но на месте Дракуле завязали глаза. Только через некоторое время он смог увидеть безликие каменные коридоры и бесконечные пролеты лестниц.

В стенах его камеры невозможно было обнаружить даже маленькой трещины. Влад понял это, исследовав их на ощупь, что заняло совсем немного времени. Камера представляла собой каменный цилиндр с наклонными стенами высотой в два его роста. Где-то на середине располагалась полка, выступающая на голой поверхности, на которой, как на насесте, он мог сидеть и даже спать, улегшись на бок и поджав колени так, что они почти касались подбородка. Но если узник засыпал, то рано или поздно все равно падал с этой полки и просыпался от боли, когда его тело ударялось о голый, холодный камень, а руки или ноги попадали в грязную, отвратительную солому, которой был закрыт пол по краям камеры. Она предназначалась для того, чтобы впитывать экскременты.

Пленник совершенно не мог отсчитывать дни, основываясь и на том, когда ему давали еду. Ее могли приносить каждое утро или два раза в неделю. В ней никогда не было никакого различия. Блеклый, жидкий суп с перловкой, в котором плавали конские жилы, считавшиеся мясом. Кусок черствого как камень хлеба, явно заплесневевшего. В любом случае он съедал все, что ему давали, и выпивал из кружки воду, пахнущую болотом. Конечно, этого было мало, но Влад решил копить силы для того, что ждало его впереди. Он знал истории, которые рассказывали о Токате, о здешних камерах пыток, и понял, что вряд ли переживет все это, если будет голодать.

Дракула никогда не видел тех людей, которые приносили ему еду, и даже не слышал их шагов. Дверь, представлявшая собой люк, поднимающийся и опускающийся на цепях, быстро открывалась, посудина с пищей с грохотом скатывалась вниз, в специальную сетку, ударяясь о стенки. Потом люк шумно захлопывался.

Он кричал, просил, угрожал, но никто ни разу не ответил. Он залезал на полку, но и там его бил озноб. Влад был одет только в то, в чем спал в школе, когда за ним пришли гвардейцы, поэтому один лишь холод был его неизменным товарищем в непроглядной тьме. Лишь иногда, в те короткие мгновения, когда люк открывался, узнику удавалось услышать чьи-то далекие крики.

Однажды в порыве ярости он зачерпнул с пола горсть собственного дерьма и стал терпеливо ждать, когда откроется дверь. Дракула будто подстерегал дичь на охоте. Люк поднялся. Он с громким криком швырнул дерьмо в появившееся отверстие. Этот крик получился таким же торжествующим и радостным, как и тот, который Влад издал на поле для джерида, поразив Мехмета в спину. Но ничего не произошло. В сетку спустили еду, и дверь захлопнулась. Ему пришлось отсчитывать время по позывам собственного голода, которые с каждым разом становились все сильнее.

Теперь он видел солнце только во сне, который больше ничем не отличался от бодрствования. Потом, в один день или ночь, раздалось шуршание цепи и скрип дерева по камню. Настоящий свет проник внутрь камеры.

В проеме наверху появилась голова человека, который сказал только одно слово:

— Пошли.

В камеру протянулись руки и подняли заключенного наверх. Влад припадал к полу, и два человека, по одному с каждой стороны, поддерживали его, так как за время, проведенное в подземелье, он утратил способность стоять прямо. Дракула смотрел на них, прищурившись на свет факелов. Они поволокли его с собой. Ступнями он цеплялся за каменные плиты, которыми был вымощен коридор, стараясь отталкиваться от них, чтобы почувствовать собственные ноги. Узник не знал, что ожидало его в конце этого пути по сырым, мрачным коридорам, но хотел встать прямо и достойно встретить свою судьбу.

Охранники в тюрбанах, с узкими бледными лицами и крепкими, просто железными пальцами втащили его в какую-то камеру. В самой середине ее стояло большое корыто. Несколько человек с засученными рукавами молча стояли поодаль.

Влада толкнули вперед. Спотыкаясь, он приблизился и опустил руку в корыто. Вода была едва теплая, но после холода, в котором обитал Дракула, она показалась горячее, чем в хаме, турецкой бане. Здесь же была и рукавица, чтобы стирать с себя грязь, сделанная из грубой ткани. Эту штуку явно использовали уже не один раз, так что она не отличалась чистотой, но если растереть ею тело — ах!

Влад сбросил свои донельзя рваные, грязные шаровары, рубаху и начал мыться. Вода стала коричневой от грязи и запекшихся отходов его организма, розовой от крови, которая сочилась из ран, расчесанных после укусов блох. Но вид крови вдохновил его. Это означало, что Дракула все еще жив, в чем он давно уже начал сомневаться. Если он станет чистым, то снова сможет почувствовать себя человеком.

Когда он был готов, ему бросили толстую шерстяную рубаху. Она доходила до колен, и в ней было очень тепло, особенно после обрывков его собственной летней одежды. Влад получил даже сандалии и надел их на избитые ноги. Затем, словно раскручивая колесо мельницы, он мало-помалу заставил тело слушаться и выпрямился в первый раз за все время, проведенное в темноте.