Чтение онлайн

— Да, люди как глазок камеры. Смотрят на улицы, машины, парки, — и только это в их сознании.

— Не так. Наш век — опосредовованной информации. Мы видим реальность как пастиш, и только подбираем фрагменты из прошлых текстов для своих умозаключений. Нужно прорваться на свободную воду своих порывов, принять мир близко к сердцу. Тогда появится интонация, замысел. Но об этом не говорят. Ты сам должен что-то понять в себе.

Веня помолчал.

— Самопознание! Только оно разбудит мир! Но у нас нет желания проснуться.

Надо же, он говорит о самопознании! Этот вопрос мучает меня.

Я почему-то всегда думал, что жизнь без такого озарения пуста, похожа на холостой ход цивилизации: там, в неведомой тьме совершаются механические жестокости отчуждения, и подлости, и это считается естественным. Достаточно пустой американской улыбки, и великая мечта благоденствия воцаряется в душе.

— Разве нас мало, кто думает?

— Не будь самонадеян. Вообще-то все занимаются самопознанием. Только не насилуя себя, медленно и естественно, без рывков гениев. Люди действуют не бездумно, вся их жизнь — в диалоге, в спорах. Споры о том, что будет дальше — заполонили страницы сайтов и книг. Редкие рано приходят к мудрости, но большинство — в конце. Когда уже пора умирать.

— Но как удержать вдохновение?

— Оно недолговечно. И всегда, как в первый раз, у него повторов не бывает, как в сексе. Одни все время ищут что-то, проясняющее мозги, другие считают это бессмысленным, или не думают искать. Твое мальчишеское неприятие системы — из нетерпения. Я смотрю в боль судьбы, как в замысел стихотворения. Если не вижу исцеляющего, то строки мои полны скорби. Это тоже поэзия.

— Меня вдохновляют авторы, которые раскрывают горизонты, пусть даже абсурдные, — сказал я. — Стоящие вне антропоцентризма.

— Да, в основном поэты, барды берут одну метафору, например, белой лошади, и делают из нее бесконечный смысл. И мало тех, кто в одном тексте создают великий смысл, в который входит бесчисленное число метафор.

Веня глянул сочувствующе.

— Есть авторы, которые заглатывают. Предрасположенные к нашему духу. Их надо бояться, чтобы не лишиться самобытности. Ты не верь, что я говорю. Иди своей дорогой. В тебе есть что-то, думаю, не потеряешь себя.

Он вздохнул.

— У меня тоже — днем плохо пишется. С зевотой вхожу в нирвану. Потому что сильное чувство уходит в подсознание. Пишу ночью.

Как страшно — искать себя всю жизнь, и не найти! Не попасть в единственный фокус. То есть не достичь подлинного озарения. Графоманство гораздо хуже, чем блаженное состояние идиота.

Подошедший Батя вмешался:

— Нет сюжетов? Да я тебе набросаю, сколько хочешь.

Веня насупился.

— Как это — набросаешь? Чтобы клепать детективы и боевики? Этого и без нас довольно. Литература — это дело глубоко душевное. Дело судьбы.

— Ваши озарения неприменимы. Ваши выходы — иллюзорны, они только в воображении. Вы напичканы литературой, то есть иллюзиями. А в реальной жизни их нет. Но мы не можем оторвать иллюзии от реальной жизни. Это философский вопрос — перенос энергии на другое. Считаем, что получаем наслаждение от женщины, а на самом деле — наслаждение в нас. Но вот странно: этот эгоизм наслаждения — дает продление, бессмертие. Редкое совпадение эгоизма с иллюзией отдачи.

Веня разозлился.

— Без онтологического размыкания, как говорят философы, мы все — в чем-то фашисты. Одинаковые во все времена. Что, Гитлер — пришедшее из бездны чудовище? А Батя — откуда?

— Бросьте трепаться! — закричал Батя. — Есть несколько вариантов. По улицам — холодно и мокро, прически испортим. Говорю с тайным смущением — ресторан.

— Где деньги?

— Действительно, где юани? У вас, пропойцев, наверняка нет.

— Не-ет! — заблеяли мы с Веней.

Батя пересчитал пальцами в кармане наличность.

— Есть деньги на пиво. Прежде чем делать ответственный шаг — есть еще вариант. У меня в портфеле двойное дно, там кое-что есть.

Импортные водка стала немыслимо дорогой из-за принятых пошлин, мы обычно брали наши марки типа «Божья роса» или «Тамбовский волк» со стеклянной пробкой этого зверя.

Веня хотел сдержаться.

— Сейчас алкоголики устарели. Эпоху делают крепкие трезвые люди.

Зашли в летнюю забегаловку. Под навесом продувало, было темно и холодно.

Веня зябко поежился.

— В нашем климате никогда не будет уютно. Как бы ни старались обустроить.

Хозяин подозрительно оглядел нас, показал на объявление «Пить посторонние напитки запрещено. Закон №…».

— Пять юаней.

Миролюбивые китайцы ласково заполонили рынки не только наши, но и Америки, и ближнего Востока, где, наконец, был решен вопрос доминирования Китая.

— Водку на пиво — это диво, — быстро сказал Батя и заказал пиво на всех.

Он, самый богатый из нас, чувствовал себя хозяином.

— Учтите, сейчас будете мою кровь пить. Не пейте быстро.

Вытащил из портфеля головку бутылки, завернутой в газету, открыл горлышко и всем туловищем налил в пивные кружки. Мы с Веней оживились.

Мы перешли в иное измерение.

Пили по старинному рецепту пиво с водкой, еще больше холодея от этой смеси.

— Веня, ты что трясешь головой, уже готов?

— А ты что трясешься над деньгами? — ощерился Веня на Батю.

— Я скуп внешне, в мелочах, как Шейлок, но внутри щедр, мне ничего не надо.

— Га-га-га…

Мы казались себе отверженными равнодушной средой талантливыми авторами. Не приходило в голову, что просто пьяницы, не нашедшие себя из-за нагромождений метафизической бессмыслицы, или из-за лени.

В нас нет побуждения к действию, потому что нет цели. Но есть интрига, в результате которой возникает напряжение, — конфликт, образующий сюжет. Не хочется идти на площадь. Не хочется подавать руку утопающему, идти к умирающей родственнице, потом хоронить ее. Хотя любопытно — для познания. Мы считали, что подорваны последним усилием энтузиазма после падения авторитарного режима, оказавшегося бесплодным.

Веня, заплетая языком, читал свое:

Мне стало стыдно за свои стишки — абстрактного романтика.

Потом сидели на скамье, под крап дождя. Батя стал тискать мое плечо, как альфа-педик.