Чтение онлайн

* * *

Приказ Народного Комиссара Обороны: "23 февраля 1943 года гвардии рядовой 254 Гвардейского стрелкового полка Гвардейской стрелковой дивизии Александр Матвеевич Матросов, в решающую минуту боя с немецко-фашистскими захватчиками за дер. Чернушки, прорвавшись к вражескому ДОТу, закрыл своим телом амбразуру, пожертвовал собой и тем обеспечил успех наступающего подразделения... ...Героя Советского Союза гвардии рядового Александра Матвеевича Матросова зачислить навечно в списки 1-й роты, 254 Гвардейского полка имени Александра Матросова. Народный Комиссар Обороны, Маршал Советского Союза И. Сталин".

* * *

"-Я недавно был в Венгрии, мне говорили, что у них в коммунизм никто не верит. - Венгры? Мещане они глубокие, мещане. У русского же есть какое-то внутреннее чутьё, ему нравится размах, уж если драться, так по-настоящему, социализм - так в мировом масштабе... Особая миссия... В данном случае, да. - Как Достоевский говорил, народ-богоносец. - Богоносец, да. У него - своё... Всё-таки решились, не боялись трудностей, открыли дорогу и другим народам... Вот рядом живут разные народы, дышат по-разному. Для одних социализм - великая цель, для других приемлемо и не слишком беспокоит". /Молотов - Чуев, 1983 г./ "- Сталин вёл дело к гибели империализма и к приближению коммунизма, говорит Молотов.
– Нам нужен был мир, но по американским планам двести наших городов подлежали одновременной атомной бомбардировке. Сталин рассуждал так: "Первая мировая война вырвала одну страну из капиталистического рабства. Вторая мировая создала социалистическую систему, а третья навсегда покончит с империализмом." - А что, если иметь в виду грядущий апокалипсис - последнюю революцию Божию,.. гибель Зверя и Вавилонской блудницы, - Иосиф, наверное, прав в своем предсказании. Окончательная победа мировой Антивампирии над вселенским злом,..
– вставил АХ. "Перед первой послевоенной сессией Верховного Совета кто-то из маршалов, кажется Василевский, спросил у него, как он представляет коммунизм? "Я считаю, сказал Сталин, - начальная фаза или первая ступень коммунизма практически начнётся тогда, когда мы начнём раздавать населению хлеб задаром". И вот, по-моему, Воронов спрашивает: "Товарищ Сталин, как же задаром хлеб, это невозможное дело!" Сталин подвёл нас к окошку: "Что там?" - "Река, товарищ Сталин".
– "Вода".
– "Вода".
– А почему нет очереди за водой? Вот видите, вы и не задумывались, что может быть у нас в государстве такое положение и с хлебом". Походил, походил и говорит: "Знаете что, если не будет международных осложнений, а я под ними понимаю только войну, я думаю, что это наступит в 1960 году". И чтобы у нас у кого-нибудь тогда было сомнение. Боже упаси! Страна была разрушена, люди жили бедно, голодали, а у нас был огромный золотой запас скоплен, и платины было столько, что не показывали на мировом рынке, боясь обесценить!" /Молотов - Чуеву / "Сталин сам вёл большую работу с оборонными предприятиями, хорошо знал десятки директоров заводов, парторгов, главных инженеров, встречался с ними... Потеря Смоленска была тяжело воспринята Сталиным. Он был вне себя. Мы, руководящие военные работники, испытали тогда всю тяжесть сталинского гнева. Сталин внёс большой личный вклад в дело завоевания победы над фашистской Германией. Авторитет его был чрезвычайно велик... Он умел внимательно слушать, когда ему докладывали со знанием дела. Сам он был немногословен и многословия других не любил... Говорил тихо, свободно, только по существу вопроса. Был лаконичен, формулировал мысли ясно. За долгие годы войны я убедился, что Сталин вовсе не был таким человеком, которому нельзя было ставить острые вопросы или спорить с ним, твердо отстаивая свою точку зрения. Сталин во время беседы производил сильное впечатление. Лишённый позёрства, он подкупал собеседника простотой общения. Свободная манера разговора, природный аналитический ум, большая эрудиция и редкая память заставляли во время беседы с ним даже очень искушённых людей внутренне собраться и быть начеку. Смеялся Сталин редко, а когда смеялся, то тихо, как будто про себя. Но юмор понимал и умел ценить остроумие и шутку. Писал, как правило, сам от руки. Читал много и был широко осведомлённым человеком в самых разнообразных областях знаний. Заслуга Сталина состояла в том, что он быстро и правильно воспринимал советы военных специалистов, дополнял и развивал их и в обобщённом виде незамедлительно передавал в войска. Несомненно, он был достойным Верховным Главнокомандующим", /Маршал Г. К. Жуков/ "После Курской битвы стало ясно, что наш превосходный танк Т-34, равного которому по своим боевым качествам не было ни у врагов, ни у союзников, нуждается в более мощной пушке, чем 76-мм калибра. К декабрю 1943 года В. Г. Грабиным была отработана и изготовлена 85-мм танковая пушка с начальной скоростью полёта снаряда 800 метров в секунду. Сталин торопил нас с новым заказом. Нервничал он сам, его нервозность передавалась и нам... Утром, часов в девять, мне позвонили с полигона и сообщили, что после окончания испытаний по одному из узлов противотанковых приспособлений орудия получены неудовлетворительные результаты, и поэтому пушка считается не выдержавшей испытаний и подлежит доработке. ...малоприятный факт утаивать от И. В. Сталина было нельзя. Сталин молча выслушал меня и, ничего не сказав положил трубку. Вечером в своём кабинете Верховный медленно прохаживался по комнате, останавливался против меня и, сурово глядя, грозил мне пальнем, вновь прохаживался, опять останавливался и снова грозил. Потом сказал: - Это вам урок на будущее. Д. Ф. Устинов счёл необходимым выехать на завод и сутками не выходил из цехов. Под его наблюдением на четвёртые сутки была готова очень сложная деталь пушки -стальная люлька, которая буквально за десятки часов прошла путь от "белков" /чертежей/ до отливки и окончательной отделки. Так создавалась эта пушка". /Маршал артиллерии Н. Д. Яковлев/

* * *

Всю ночь напролёт будут терзать её демоны, снова и снова прокручивая в воспалённом воображении адскую эту эротику, и она будет пить и пить из ядовитого сосуда, всё более пьянея разрушительной злобой. Это будет захватывающе-мучительно, как заглядывание в пропасть. Зато следующий день она почти весь проспит на диком пляже, на брошенном на гальку халате. Плавала, жевала купленные у мальчишки-разносчика сливы, варёную кукурузу, и опять погружалась в сон, умудрившись сгореть даже в тени. И потом, уже в комнате Отарика, снова заснёт, предупредив хозяйку, что ей должны звонить, и злоба будет спать вместе с ней, уже как бы отделившаяся от неё, но принадлежащая ей, и она всё время будет чувствовать её грозную тяжесть, как спрятанный за пазухой револьвер. Тётя Жанна, быстрей! Это он звонит! Он!.. "Жанной" Отарик назовёт её, разумеется, вслед за Антоном. Антон доложит, что всё в порядке и что он заедет за ней на машине около восьми - Гиви назначил в семь, гости уже будут за столом, но ещё не успеют надраться. Антон явно не в себе, хоть и говорит вполне разумно, - эти короткие нервные смешки... Как барышня перед клеткой с макаками. Он переживал некий шок, таким она его прежде не знала и припишет всё дерзости их замысла. Но когда она сама, дрожа от злости и страха, чувствуя себя убийцей, праведной мстительницей, при полном параде, так что проходящие мимо южные люди восторженным вороньём слетались, перекликаясь по-своему, сверкая горячими глазами и цокая клювами, - когда она сама нырнёт, наконец, в спасительное Антоново такси и увидит его на заднем сиденье /он всегда садился сзади какая-то гадалка не велела садиться рядом с шофёром/ - его повёрнутое к ней знакомое и незнакомое лицо с выступившими из-под грима бисеринками пота, - "О, Боже!", - только и скажет она. И он закивает согласно-смущённо: - "да, мать, именно так. Боже мой!".
– И она разом поймёт и его телефонное смятение, и то, что её саму безотчётно озадачивало во внешности Антона Кравченко. Рядом с ней на заднем сиденье гагринского такси сидел вылитый Денис. Он был похож на Дениса! Он всегда был на него похож. Может, и сам Денис выбрал его тогда на роль советского супермена Павки Кольчугина, бесстрашного борца со злом, каким-то указующим перстом подсознания, и сейчас авантюрная её выдумка, грим Дениса, лицо Антона, чуть подправленное и подчёркнутое умелыми руками Надежды Савельевны, проявили вдруг их природное сходство с такой наглой убедительностью, что был в шоке и сам Антон, и сама Надежда Савельевна, как она потом признается, и статист Гена, случайный свидетель этого перерождения. А больше всех сама Иоанна. - Признайся, ведь ты нарочно... ты знала, - по-прежнему нервно хихикнул Антон, когда она застёгивала на нём кнопки всем известной Денисовой джинсовой куртки, привезённой ею из Москвы, - и пальцы не слушались, и машину швыряло на поворотах. И она так же подхихикивала ему: "конечно, мол, знала". Пусть так думает, оно и лучше. Потом они приедут, благополучно пройдут сквозь строй машин у подъезда /ну прямо приём в иностранном посольстве!/, через пустой холл, если не считать снующих с блюдами женщин, - в зал, откуда доносился хохот, аплодисменты, прерывающие зычный голос тамады. Перед дверью она в последний раз придирчиво осмотрит Антона-Дениса, поправит кое-какие штрихи, накинет ему на голову, как на статую, большой кусок тоже привезённой из Москвы марли, и перевязав всё это оранжевой лентой, протолкнёт, уже сломленного и смирившегося, в зал. Безнадёжный провинциал - Антон всегда безмерно стеснялся своей провинциальности и боялся её обнаружить в элитарных киношных кругах. Видимо, это и сработало, заставив его согласиться на экстравагантную выходку Яны. - Дорогой Гиви!..
– Яна не узнает свой голос, скрипнувший диссонансом по монотонно-весёлому гудению зала, как игла по пластинке. Пластинка зашипит, останавливаясь, тамада замолчит на полуслове, застынет, как с флажком, с болтающимся на вилке ломтем красной рыбины. Постепенно стихнет и зал, огромный даже по грузинским меркам, - с расставленными каре столами, арабскими, с высокой спинкой, стульями, старинной бронза-хрусталь люстрой с лампочками-свечами. Разноцветные мазки женских платьев, ещё не скинувшие пиджаки мужчины - черно-белые, как у пингвинов, крахмальные груди... Взгляд Яны мгновенно найдет Дениса, тоже в темно-сером пиджаке, а рядом, как и следовало ожидать, - белесо-мальчишечьи вихры Хельге. Ага, все в сборе. Волнение сразу пройдёт, зрительный зал на месте, главные действующие лица тоже. Конечно, завернутому в подарочную марлю Антону хорошо бы подождать за дверью, но Яна боится, что он сбежит. Итак, действие третье. - Жанна, дорогая... Слушай, когда приехала, а? Вот сюрприз!
– Гиви протягивает к ней руки, широко улыбаясь, но глазами вгрызаясь недоумённо в завёрнутую в марлю фигуру. Что-то бормочет по-грузински, озирается на гостей. Те тоже после секундного шока хихикают, перешёптываются. - Слушай, понимаешь, э.,. Что за привидение, а?
– Гиви, похоже, даже испуган, хоть и улыбается. Яна видит краем глаза, что и Денис сидит, не шелохнувшись, с одеревеневшей улыбкой, а мадам Шкаф вообще не видно - под стол она залезла что ли? Нет, сидит, выглядывает из-за чьей-то пингвиньей спины. Яна всё видит. Яна смеётся. - Это подарок, Гиви. Специально прилетела из Москвы. Мой подарок к твоему юбилею. Очень дорогой, дороже не бывает. От себя отрываю. С кровью, можно сказать... "Подарок" больно щиплет её за бок. Не зарывайся, мол. Бедный Антон, он ещё ничего не знает! - Разрежь ленточку, Гиви. Вконец заинтригованный, хозяин опасливо берёт протянутые Яной ножницы. Марля падает. - Денис, дарагой... Подвыпивший Гиви лезет было обниматься, гости ахают весело, но тут до них и до него доходит, что Денис, вот он, сидит всё с той же одеревеневшей улыбкой между Хельге и Лиловой, близких, кажется, к обмороку. Несколько мгновений по-настоящему гробовой тишины. Два совершенно одинаковых Дениса. Антон в этой куртке даже, пожалуй, похож больше. - Антон, что ли?
– не слишком уверенно произносит, наконец, Денис настоящий.
– Неслабо. - Кравченко!.. Антон!... Кравченко, - отзывается зал. Тоже, впрочем, пока неуверенно. Антон, как и было задумано, стоит молча, неподвижно, как манекен. - Ти-хо!
– Иоанна поднимает руку. Разрядка обстановки в её планы не входит. Спектакль только начинается. То, ради чего, собственно, и городился огород. В сумочке Яны лежит сложенный вчетверо листок. Текст в стихах, всего на страницу. В злом угаре Яна умела лихо рифмовать эпиграммы, а в сумочке лежал шедевр. Инструкция, приложенная к "подарку" убийственно тонкая и злая характеристика Дениса, призванная уничтожить его, стереть в порошок. О, разумеется, на первый взгляд это была ода, хвалебное вино, но в вине был яд, рассчитанный на длительное действие. Сейчас она вручит стихи юбиляру, листок пойдёт гулять по рукам, что-то запомнится, что-то запишется, истинный смысл дойдёт не сразу /здесь каждая строка имела двойной коварный смысл/, но дойдёт всё-таки, и станет Денис тем в их среде, кем она, Яна, заставит его быть, - он станет смешным. Его двойник и этот сложенный вчетверо листок будут преследовать его по гроб жизни. Убивают не гневом, а смехом. Она, Яна, убьёт его. Все смотрели на неё. Безошибочным чутьём толпы они почуяли назревающий скандал и теперь жадно ждали. Рука Яны нащупала в сумке хрусткий листок, она ненавидела Дениса, унизившего её. Она чувствовала себя убийцей, рабой демона разрушительной злобы, и в этой жажде разрушения всего и вся таилось особое, незнакомое доселе наслаждение. Кошка, сжимающая в когтях пойманную мышь. Эта одеревеневшая улыбка Дениса... Он чувствовал, что ещё не всё, он всегда остро предвидел опасность и умел защититься, но теперь он не знал, откуда ждать удара, в глазах она увидела растерянность и страх. Что-то в его лице... Когти Яны-кошки все глубже погружались в сумочку, замерли на стенах развешанные ружья из коллекции Гиви, застыли в хищном ожидании гости, кувшины с вином, застыло время на старинных напольных часах в углу зала, кроваво-красная "Изабелла" в кубке-роге в руке Гиви... И тут посторонний незапланированный шум ворвался, нарастая, в зловещую паутину сотканной Яной сцены. Денис вздрогнул, оторвался от её лица, вздрогнули гости, заплескалось вино в кубке, задрожали ружья и кувшины. Всего лишь шальной поезд-дракон, летящий по побережью из пункта "А" в пункт "Б", Сухумский или Батумский. Но что-то изменилось. Яна вслушивалась в себя, чувствуя, как только что переполняющая душу, рвущаяся наружу, в мир, злоба стремительно, без остатка утекает. И вот уже легко и пусто, лишь облегчённо-испуганное "Боже мой!" от того бреда, который она собиралась сотворить видимо в состоянии помрачения. Она протягивает руку к наполненному рогу. - Твоё здоровье, Гиви! Пусть это - она указывает на Антона, символизирует три наших соединённых любовью к тебе сердца. Моё, Дениса и Антона! И отхлебнув, сколько хватает дыхания, заставляет отпить Дениса, а затем до дна - Антона. Гиви в восторге, что всё так славно обошлось, он разражается столь же витиеватой ответной речью, и у Дениса, наконец, постепенно сползает с лица страх. И Хельге принялась за гранат, и Лиловая подмигивает Яне, а гости... Разочарование гостей компенсирует уже потешающий публику Антон, после "штрафной" окончательно освоившийся с ролью Денисова двойника. Сидя визави в бесконечном восточном застолье, они перекинутся несколькими фразами. Если Денис и был шокирован двойником, то держался неплохо. "Неслабо... Когда прилетела? Где остановилась?" И, конечно же, про поправки, съёмки, худсовет... - Завтра, - отмахнется она, сославшись на усталость. Но не усталость это будет, а удручённое: "Зачем я здесь?" Она теперь действительно недоумевала, какая такая холера заставила её бросить дела, Филиппа и лететь за две тысячи километров, чтобы переодеть Антона в Дениса и раздавить на троих рог "Изабеллы"? Вино, правда, было отменным, не говоря о закуске. И она "сделала из свинства отбивную" - принялась есть и пить. Застолью не было конца, и Яна, в конце концов, напилась, и все напились. Хельге куда-то исчезла, а Денис с Лиловой заплетающимися языками обсуждали завтрашнюю массовку. Яне хотелось отключиться, - это она умела в гостях, в театре, в очереди просто коснуться некой глубинной клавиши и оказаться наедине с собой, чтобы подумать и разобраться. Особенно это нужно было сейчас, но почему-то никак не удавалось. Будто попала в тёмную комнату, где почему-то вдруг что-то разбилось. Где вроде бы всё до мелочей знакомо, но продвигаешься с вытянутыми руками, и опасность может быть отовсюду, и сама себя боишься, ибо что-то ведь происходит, что-то почему-то разбилось... Сосед справа, грузинский киношник, все пытался втянуть ее в высокоинтеллектуальный разговор об эстетике кино, сосед слева тискал колено. В довершение всего Антон с гостями затеяли стрельбу из окна по зреющей в саду хурме, похожей на оранжевые ёлочные шары, покачивающиеся в волшебно-призрачном свете фонаря. Мигом протрезвевший Денис - он сразу трезвел, когда надо, безуспешно пытался его урезонить. Похоже, запасы ума, терпения и юмора у её супруга были на исходе. Ведь многие гости то ли спьяну, то ли по незнанию вообще не поняли, что его двойник, который сейчас хулиганит, - это Кравченко в гриме, считали их просто близнецами, а то и вообще путали, думая, что это московский режиссёр Денис Градов палит, как последний псих, из старинного ружья по хурме. А если и не он, то его брат, а если даже не брат, а актёр Кравченко, - всё равно группа гуляет, то есть жди на студию телегу из доблестной Гагринскюй милиции. - Не вибрируй, я его попрошу меня проводить, я действительно засыпаю. - Точно, забери его. Может, я с вами? - Гиви обидится. И потом, как сказал бы вождь, зачем мне два Градова? Перебор. Да ещё "под мухой"... Денис легонько шлёпнул Яну по бедру. - Тогда до завтра. Молодец, что приехала... А ты, мать, в порядке, загореть где-то успела... И платьице на ней... Может, всё же вместе уедем? Похоже, он собрался изменить с ней Шкафу. Забавно. Понял он, что родился в рубашке, или, по своему обыкновению, вообще не хотел понимать ничего, не имеющего отношения к производственному плану? Этого Яна так и не узнает. Уйдёт она по-английски.

ПРЕДДВЕРИЕ

"Результаты и последствия побед Красной Армии далеко вышли за пределы советско-германского фронта, изменили всё дальнейшее течение мировой войны и приобрели крупное международное значение". И. Сталин "Горячо поздравляю рабочих, инженеров, техников и служащих Енакиевского металлургического завода "Красный Октябрь" с успешным восстановлением и вводом в действие двух доменных печей. Своей образцовой работой вы положили начало восстановлению чёрной металлургии Донбасса и доказали, что трудная задача восстановления промышленности и ликвидации последствий варварского хозяйничания немцев может быть решена в короткий срок. Желаю вам дальнейших успехов в вашей работе. И. Сталин, 31 декабря, 1943 г." "Поздравляю коллектив строителей и металлургов сталинградского Ордена Ленина металлургического завода "Красный Октябрь" с успешным восстановлением и вводом в действие блюминга. Ваш героический труд по восстановлению цехов разрушенного металлургического завода в Сталинграде, где Красная Армия одержала великую победу над немецко-фашистскими захватчиками, является ярким свидетельством всё нарастающей мощи нашего тыла. Желаю вам дальнейших успехов в деле восстановления всех цехов и сооружении металлургического завода "Красный Октябрь" на полную его производственную мощность. И. Сталин 2 апреля 1944 г." "Поздравляю строителей и монтажников Челябинской теплоэлектроцентрали с окончанием монтажа мощного турбогенератора в 100 тысяч киловатт и пуском в работу шестого котла. Непрерывным увеличением мощности электрических станций советские энергетики обеспечивают бесперебойную работу растущей оборонной промышленности... И. Сталин. 6 января 1944г." "Поздравляю рабочих, работниц и инженерно-технических работников московского Ордена Ленина Метростроя с успешным окончанием в трудных условиях военного времени строительства третьей очереди московского метрополитена. Строительство метрополитена в условиях войны имеет не только хозяйственное, культурное, но и оборонное значение. Партия и правительство высоко ценят самоотверженный труд метростроевцев. И. Сталин. 21 января

1944г."

"Можно с полным основанием сказать, что самоотверженный труд советских людей в тылу войдёт в историю, наряду с героической борьбой Красной Армии, как беспримерный подвиг народа в защите Родины. И. Сталин." Свидетельствует авиаконструктор А. С. Яковлев: "Не было уверенности, что защита Москвы с воздуха обеспечивается надежно. Забота о судьбе Москвы владела всеми. И в кабинете Сталин опять сказал: - Может быть, так и надо... Кто его знает? А потом несколько раз повторил: Людей нет, кому поручишь... Людей не хватает... Когда Сталин заговорил о людях, Дементьев шепнул мне: - Давай попросим за Баландина. Я кивнул ему, и мы воспользовались паузой в разговоре. - Товарищ Сталин, вот уже больше месяца, как арестован наш замнаркома по двигателям Баландин. Мы не знаем, за что он сидит, но не представляем себе, чтобы он был врагом. Он нужен в наркомате - руководство двигателестроением очень ослаблено. Просим вас рассмотреть это дело, мы в нём не сомневаемся. - Да, сидит уже дней сорок, а никаких показаний не даёт. Может быть, за ним и нет ничего... Очень возможно... И так бывает, - ответил Сталин. На другой день Василий Петрович Баландин, осунувшийся, остриженный наголо, уже занял свой кабинет в наркомате и продолжал работу, как будто с ним ничего и не случилось". "...спустя менее месяца после нападения гитлеровской Германии на нашу страну мне в тюремную одиночку было передано указание И. В. Сталина письменно изложить свои соображения относительно мер по развитию производства вооружения в условиях начавшихся военных действий... Так или иначе, записка, над которой я работал несколько дней, была передана И. В. Сталину. Я увидел её у него в руках, когда меня привезли к нему прямо из тюрьмы. Многие места оказались подчёркнутыми красным карандашом, и это показало мне, что записка была внимательно прочитана. В присутствии В. М. Молотова и Г. М. Маленкова Сталин сказал мне: Ваша записка - прекрасный документ для работы наркомата вооружения. Мы передадим её для руководства наркому вооружения. В ходе дальнейшей беседы он заметил: - Вы во многом были правы. Мы ошиблись... А подлецы вас оклеветали"... /Нарком боеприпасов Б. Ванников/ "Сталин очень болезненно переживал наши неудачи в Испании. Его неудовлетворённость обратилась против тех, кто совсем ещё недавно ходил в героях, был осыпан вполне заслуженными почестями. После финала испанской трагедии, когда оказалось, что наша авиация по боевым качествам уступает немецкой, ЦК и правительство осуществили полную перестройку авиационной промышленности и науки. Сталин установил тогда фантастически короткие сроки для создания новых, стоящих на вполне современном уровне самолётов. И волей партии фантастика стала реальностью. Первое впечатление от кабинета Сталина врезалось в мою память. Признаться, я был как-то разочарован: меня поразили его исключительная простота и скромность. Сталин задал несколько вопросов. Его интересовали состояние и уровень немецкой, английской, французской авиации. Я был поражён его осведомлённостью. Он разговаривал как авиационный специалист. Он очень интересовался вооружением немецких самолётов. Разговор затянулся до поздней ночи и закончился уже на квартире Сталина за ужином... Я заметил в Сталине такую особенность: если дела на фронте хороши - он требователен и суров; когда неприятности - шутит, смеётся, становится покладистым. Он понимал, видимо, что когда тяжело, людей нужно поддержать, подбодрить. С ним можно было спорить. Если вы твердо убеждены, что правы и сумеете доказать свою правоту, никогда не считайтесь с чьим-то мнением, а действуйте так, как подсказывает разум и ваша совесть". /А. С. Яковлев/

СЛОВО АХА В ЗАЩИТУ ИОСИФА:

Психология многих воцерковлённых прихожан: "Я буду вести праведную жизнь и попаду в рай, а вам, буржуям, уготован ад и муки вечные", и злорадство по этому поводу - ужасно, недостойно христианина. Гораздо ближе к Замыслу стремление к устроению общества, в котором в принципе невозможна Вампирия. Ибо у многих вроде бы истинно "верующих" получается своеобразный вампиризм под личиной праведности: "Я, мол, спасусь за счёт твоей погибели, я добровольно и покорно подставляю себя тебе на съедение, соблазняю тебя собой, как бы злорадствуя: "Жри, губи свою душу, зато я в загробном мире полюбуюсь на твои мучения в аду!" Нет и нет, не может быть в этом Божьего Замысла, это очередная сатанинская подмена. Истинный христианин понимает незаменимость и самоценность каждой человеческой жизни, каждая клетка /монада/ в единой вселенской душе богочеловечества несёт свою неповторимую сверхзадачу, и гибель её для вечности - крушение мира, трагедия. Не говоря уже о том, что желать, тайно или явно, такой погибели - тяжкий грех. Это не "прощение долгов наших", а злоба и месть. Нельзя строить своё спасение в вечности на погибели другого. Осознание этого записано в сердце и часто входит в противоречие с социальной церковной проповедью. Во всяком случае, с новозаветной. Равно как и запугивание адскими мучениями. Страх Божий может быть лишь дрожжами, закваской, "началом премудрости", а затем приходит благодать - счастье ребёнка, который из страха не ушёл без спросу в лес и теперь радуется жизни, глядя из окна на снующих вблизи дома голодных волков... И страх, и корысть - приманки ветхозаветного мышления: - соблюдай предписания, инструкцию от и до и спасёшься. Соблюдение инструкции, конечно, необходимо, но это лишь СРЕДСТВО СПАСТИ, лекарство, как и пост. Чтобы у тебя спала температура, опухоль, прошла боль и ты почувствовал, как прекрасно быть здоровым, ощутить радость мира и света в душе, покоя и чистоты и, как следствие - награда. Благодать Божья. Только ПОЛЮБИВШИЙ ВЫЗДОРОВЛЕНИЕ, пусть даже и не выздоровевший, - лишь такой пригоден для Царствия, а не глотающий лекарства и соблюдающий диету из-за страха перед неприятными последствиями болезни. Например - лишиться работы за профнепригодностью. Любовь к выздоровлению - блаженный удел святых, отдавших этому новому /или хорошо забытому старому/ состоянию первозданности "сердце своё", молящих о нём Небо. А все прочие обычно носятся со своей болезнью, холят её и лелеют, хоть и мучаются, и страшатся, но... запретный плод сладок! Иосиф заставил их принимать лекарства и соблюдать диету, а дальше - вопрос тайны, чуда, благодати... Дальше - Воля Божья. "Мои овцы знают Мой голос". Да, он, в отличие от популярных "демократических" правителей практически вырубил в своём государстве деревья с ядовитыми плодами, чтобы "избавить от лукавого" вверенное ему стадо. Демократ или диктатор, нарушающий "права человека" есть ядовитые плоды? Кто из них виновнее перед Богом" - решит Суд. Во всяком случае, Иосиф никогда не брал на себя соблазн объявить себя рупором, исполнителем Воли Божьей, хотя, особенно в конце его правления, по всей стране открывались храмы и религия была фактически легализована. А соблазн был - взять Богово - ведь Иосиф всё и всегда заставлял работать на свою Антивампирию! Но он этого не сделал, подобно последующим правителям страны. Вопреки некоторым наветам, Иосиф никогда не провозглашал себя ни Богом, ни Его рупором, он просто исполнял предназначение свыше, он слушал Волю и подчинялся ей - с-пасти стадо. И только Бог ему судья. Иосиф предоставил каждому право самому решать вопрос о Боге. Партийная и чиновничья карьера предусматривала не отречение от Бога, а указание держать свои верования при себе, своего рода "прайвити". И это плохо лишь на поверхностный взгляд. Ибо в условиях схватки не на жизнь, а на смерть с внутренней и внешней Вампирией приходилось всему аппарату быть "ассенизаторами и водовозами" революции, исполнять грязную и кровавую работу, порой грубо ошибаясь. Летели во все стороны щепки от этой рубки, и хороши были бы, к примеру, работники карательных органов НКВД, открыто посещающие церковь! Иосиф говорил, что "Прошлое принадлежит Богу", только Ему судить дерево по окончательным плодам, только Ему принадлежит жатва. Во всяком случае, в военные и послевоенные годы отношение Иосифа к церкви не просто лояльное, но покровительственное, а в макет второго издания своей биографии 1947года Иосиф вносит исправление. Во фразу о себе "поступил в том же году в Тифлисскую духовную семинарию" вписывает слово "православную". Своей же рукой он вычёркивает из текста гимна "нас вырастил Сталин, избранник народа" и вписывает "на верность народу". То есть подчёркивает не избранничество СНИЗУ, а СВЫШЕ во имя одной миссии - с-пасти овец, и научить их так же быть верными общему "народному Делу". Освобождения от царства Мамоны. Многонациональная паства Иосифа была у него в послушании, он взял на себя всю полноту ответственности перед Небом, как настоящий пастырь. Только у священника приход - верующие воцерковленные прихожане, а у Иосифа неверующие или по-разному верующие, многомиллионный и многонациональный народ огромного государства, за который он взял на себя ответственность перед Небом, погнав прочь от "Лукавого". Иосиф полагал, что задача пастыря всеми силами бороться за такое мироустройство, при котором была бы максимально исполнена воля Творца: "Хощеши всем спастися и в разум Истины придти". Он расправлялся с "вампирами" их же руками, зачастую используя в этой кровавой драке почерпнутые из Ветхого Завета жёсткие методы борьбы. В том числе и худшие, отвратительные черты падшего человеческого естества - жадность, сластолюбие, трусость, предательство, зависть, властолюбие - имя им легион. Он с волками "выл по-волчьи", но даже на Ветхий Завет никогда не ссылался, взяв на себя, повторяю, всю полноту ответственности перед Небом. Он исполнял ДОЛГ. "Не беспокойся обо мне, - писал он матери, - Я свою долю выдержу..."

Здесь кровью святые омыты утёсы. Здесь славой овеян бетон батарей, Здесь курс на бессмертье держали матросы В боях за свободу отчизны своей.

БИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА:

1944 г. Приказ в связи с прорывом обороны немцев и освобождением города Мга войсками Ленинградского фронта. Участие в работе десятой сессии Верховного Совета СССР. Приказ в связи с завершением операции по уничтожению немецких войск в районе Корсунь-Шевченковский. Приказ в связи с выходом войск 2 Украинского фронта на гос. границу СССР - реку Прут. Приказы в связи с форсированием реки Днестр и выходом войск 1-ого Украинского фронта на государственную границу с СССР с Чехословакией и Румынией, а также в связи с прорывом обороны немцев и форсированием реки Прут. Приказ в связи с освобождением Севастополя и полным очищением Крыма от немецких захватчиков войсками 4-ого Украинского фронта. Доклад о 27-й годовщине Великой Октябрьской соц. революции. Беседа с президентом Академии Наук СССР В. Л. Комаровым о задачах Академии Наук. Принимает делегацию Варшавы и символический бронзовый герб Польши в знак благодарности польского народа за помощь в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками. "У Сталина была поразительная работоспособность... Я это точно знаю. То, что ему нужно было, он досконально знал и следил. Это совершенно правильно. И смотрел не в одну сторону, а во все стороны. Это политически важно было, скажем, авиация - так авиация... Пушки - так пушки, танки так танки, положение в Сибири - так положение в Сибири, политика Англии так политика Англии, одним словом, то, что руководитель не должен был выпускать из своего поля зрения. А с другой стороны, стоит вспомнить постановления Совета Министров и ЦК. В Совете Министров их принимали очень много, в неделю иногда до сотни. Эти все постановления Поскрёбышев в большом пакете направлял на дачу на подпись. А пакеты, нераспечатанные, лежали на даче месяцами. А выходили все за подписью Сталина. Когда мы обсуждали, он расспрашивал, что вы там сегодня делали, какие были вопросы, ну, мы обедали, обсуждали, разговаривали, а поспорить - спорили, делились между собой и с ним. Естественно, вопросы выяснялись, если они были неясными, но читать ему все эти бумаги, конечно, было бессмысленно. Потому что он просто стал бы бюрократом". /Молотов - Чуев/ "Чем больше нападают на него, тем выше он поднимается, Сталин. Идёт борьба. Огромное в Сталине не видят, - говорит Молотов, - Более последовательного, более великого человека, чем Сталин, после Ленина не было и нет!.. Свою роль Сталин выполнил - исключительно важную. Очень трудную". "Сталин говорил: "Менгрелец не скажет, что украл лошадь - лошадь меня унесла!" - Сталин снится? - Не часто, но иногда снится. И какие-то совершенно необычные условия. В каком-то разрушенном городе... Никак не могу выйти... Потом встречаюсь с ним. Одним словом, какие-то странные сны, очень запутанные". /Ф. Чуев/ - Значит, это выявилось на фронте только перед лицом противника? - Да, это так. - Да знаете ли вы, что так мог поступить только самый коварный враг. Именно так и поступил бы, - выпустив на заводе годные самолёты, чтобы они на фронте оказались негодными! Враг не нанёс бы нам большего ущерба, не придумал бы ничего худшего. Это работа на Гитлера! Он несколько раз повторил, что самый коварный враг не мог бы нанести большего вреда... Трудно себе представить наше состояние в тот момент. Я чувствовал, что холодею. А Дементьев стоял весть красный и нервно теребил в руках кусок злополучной обшивки. Несколько минут прошло в гробовом молчании. Наконец, Сталин, походив некоторое время в раздумье, несколько успокоился и по-деловому спросил: - Что будем делать? Дементьев заявил, что мы немедленно исправим все самолёты. - Что значит немедленно? Какой срок? Дементьев задумался на какое-то мгновение, переглянулся со мной. - В течение двух недель. Я ушам своим не верил. Мне казалось, что на эту работу потребуется по крайней мере месяца два. Срок был принят. Однако Сталин приказал военной прокуратуре немедленно расследовать обстоятельства дела. После чего Сталин обратился ко мне: "А ваше самолюбие не страдает? Как вы себя чувствуете? Над вами издеваются, гробят вашу машину, а вы чего смотрите? Когда мы выходили из кабинета Сталина, я облегчённо вздохнул, но вместе с тем не мог не сказать Дементьеву: - Слушай, как за две недели можно выполнить такую работу? - Там разберемся, а сделать надо, - ответил Дементьев". /Авиаконструктор А.С. Яковлев/.

* * *

Уйдёт она по-английски - Антон, ты мне нужен. Да нет, секрет... Чего-чего - проводи меня, вот чего. Куда-куда - в койку. Дениса Гиви не отпускает, а у меня всё, отбой. В холле, сидя на подоконнике открытого окна, одиноко курила Хельге. Она почти со страхом смотрела на приближающуюся Яну. Яна вслушивается в себя всё та же беззвучная пустота. Она просит Хельге принести куртку Дениса, которую они забыли на спинке стула, та стремглав бросается исполнять. Как у них там, в Тарту, где и реки и кровь текут медленно - вцепляются жёны в светлые кудряшки мужниных подружек? или травят каким-либо колдовским зельем, или, как сейчас Яна, улыбаются им улыбкой Джиоконды и отпускают с миром? Такси они с Антоном решили не ловить и проветриться - всего-то пешком четыре-пять километров, ночь тёплая, цикады трещат, море неподалёку плещется. Шли весело, обоих слегка пошатывало, болтали, мурлыкали разные песенки - так им и прежде доводилось вместе возвращаться с какого либо коллективного мероприятия. То, да не то. Что-то смущало Яну. И этим "чем-то" был грим Дениса, парик, куртка и запах Дениса, его гримасы и словечки, которыми окончательно вжившийся в роль Дениса Антон успешно забавлялся. Но её это уже не смешило, а смущало - слишком он был похож - даже не на нынешнего, а на того экзотического Павлина, сердце которого она когда-то безуспешно штурмовала. Так или иначе его рука на талии волновала её. Этого ещё не хватало! - Сними ты этот дурацкий грим, жарко же! - Зато автографа никто не просит. Смотри, не пристают, даже не оборачиваются. Нет, я пожалуй, так и останусь. Представь, являюсь завтра так на съёмку, всем общий привет... "Так, господа хорошие, а где у нас Кравченко?" Яна так и покатилась со смеху, до того он похоже передразнил Дениса. Изловчившись, сорвала с него парик Дениса лысеющего, и Антонов золотистый, вечно обесцвеченный для съёмок есенинский чуб вырвался на свободу, и Денис стал Антоном. Платком она соскабливала с его лица грим, он со смехом отбивался, всё более становясь Кравченко, и вот уже какой-то жигулёнок резко затормозил, чья-то восторженная физиономия возникла в рамке бокового окна: - А я гаварю - Кольчугин!.. Павка, Антон, садитесь!.. Куда везти, дарагой?.. Они в панике бежали к морю, пробрались на какой-то ведомственный пляж. Антон пошёл в стихию отмываться и надолго исчез, она слышала только, как он блаженно плещется и горланит. Не удержалась и тоже полезла в воду, поплавала у берега. Вода была по-летнему тёплая, воистину бархатная, крупные южные звёзды над головой, огоньки карабкающегося на гору волшебного города - о, море в Гаграх!.. Она вылезла первой, обтёрлась Кравченковской майкой, сбросила мокрое бельё и натянула на голое тело фирменное своё платье. Кравченко, наконец, вылез из воды. Он был великолепно сложён, и они всегда на съёмках придумывали ему выигрышный выход из воды - моря, реки, бассейна, ванны. Выходящий из воды Павка Кольчугин давным-давно был для неё штампом. Но сейчас опять что-то изменилось, она будто увидала его впервые. Отныне ей суждено было видеть в нём Дениса, улучшенную изрядно помолодевшую копию. Это было как наваждение. Почему она раньше не замечала этого поразительного сходства? Она подала ему влажную майку, смотрела краем глаза, как он вытирается, потом курит, сидя рядом на кипе тоже влажных поролоновых ковриков... - Ладно, пошли, - вставая, она протянула ему руку, - Одевайся, простынешь. Он перехватил руку, вскочил рывком, резко потянул на себя, и она не удержавшись, свалилась ему на грудь в железные лапы, которые не замедлили сомкнуться. Обычно сдержанный Антон, "непьющий, морально устойчивый, характер нордический", если наливался изредка, неизменно наглел и давал рукам волю, какая бы юбка ни оказывалась в тот момент на его искривленном лишними градусами жизненном пути. Яну он, случалось, тоже зажимал где-нибудь в углу тайком - это уже стало своеобразным ритуалом, надо было лишь щёлкнуть его по носу - "Отвяжись, балда!" Он ждал, когда она щёлкнет, одёрнет, оттолкнёт, рука медленно скользила по платью, под которым ничего не было. Их разделяла лишь эфемерно-шелковистая чешуя французского изделия, купленного Яной из-под полы в комиссионке на Герцена. Его лицо в полутьме так походило на Денисово. Теперь всё перемешалось, это был то Денис, то Антон, то придуманный ею несгибаемый Павка, и вспыхнувший вдруг незнакомый хищный блеск в Антоновых глазах, по которому она так томилась в объятиях Дениса, сладостно-мучительное, предсмертное торжество добычи, которую жаждет охотник, и тем самым безраздельно принадлежит своей добыче, так её одурманило, что она упустила, проморгала условно разделяющее их мгновение, за которым невозможное становилось возможным. Он всегда подсознательно хотел её, вершительницу своей судьбы, здесь были замешаны и их ругань на съёмочной площадке, и зависимость от их с Денисом воли, и неосознанная ненависть к Денису да и к ней, - бунт свободы, бунт создания против творца... Короче говоря, она с ужасом увидела, как умеренно пьяненький, умеренно нахальный и вполне управляемый Антон превратился вдруг в эдакого огнедышащего монстра. Это пламя уже пожирало и её, и его самого, освобожденную вдруг тёмную стихию уже невозможно было загнать обратно в бутылку. Яна попыталась вырваться - он зарычал, будто тигр, у которого дрессировщик отбирает кость, он стал совершенно невменяемым. Один ад знал, какие сдавленные в Кравченковском подсознании запреты, помыслы и желания вырвались на свободу из-за неосторожного её поведения. Глаза, губы, руки требовали от неё жертвы, одновременно кладя свою голову на плаху. - Ну всё...
– подумала она. Искажённое страстью лицо Дениса. Невероятно! Пылающий гибнущий лёд, по которому она всегда томилась. Она подумала, что они, наверное, здорово пьяны. Мысль-алиби. "Скотина, животное, пьянь", - в Антонов адрес - тоже алиби. И наконец, покорно-злобное "ну и пусть" - так в детстве она смотрела на двойку в тетрадке, на вымазанное в луже или порванное платье. Раз так, ну и пусть. Она тогда вообще порвёт тетрадку, и платье, и весь мир в клочья, и себя. Сладкая жажда гибели, саморазрушения - когда вонзились когти. Ну и пусть, - подумала она и перестала сопротивляться. То, что произошло в ту ночь на куче влажных поролоновых матов какого-то ведомственного пляжа, совсем сбило её с толку.
– Животное!., - думала она уже о себе, лёжа, как выжатая тряпка, в когтях рехнувшегося огнедышащего Антона, будто и не она это, а лишь её шёлковая шкурка - такая блаженно-мёртвая пустота внутри. "Я - животное..." - это шокирующее открытие /она всегда мыслила о себе как о существе высокодуховном, с презрением относясь к "жрецам плоти"/ - почему-то не слишком её опечалило. Просто констатировала факт. Кравченко шевельнулся. - Только попробуй вякнуть!..
– зашипела она, но он не собирался вякать, у него теперь одно было на уме. Он, разумеется давно протрезвел, но мастерски притворялся пьяным - так было выгоднее. "И только хмель один всё разрешает", - как пелось в любимом ею в детстве романсе. Джинн вырвался из бутылки. Наконец-то не они с Денисом монопольно и унизительно стряпали на семейной кухне его, Кравченковскую судьбу, - этот эпизод на мокрых поролоновых матах не был предусмотрен в сценарии, теперь автором стал он, Антон. Наступил его звёздный час, он решил это доказать и плевать ему было на всё, хоть дерись, хоть кусайся. Ей удалось направить события хотя бы в цивилизованное русло, пообещав перенести место действия в комнату Старика. Когти нехотя разжались. Пришлось отказаться от попытки добраться берегом - Антон поминутно останавливался и тискал её, как юнец, дорвавшийся до одноклассницы. Она выволокла его на магистраль, заставив снова напялить парик и очки, редкие ночные прохожие теперь не обращали на них ни малейшего внимания мало ли на курорте подгулявших странного вида парочек? Антон всё не унимался, он опять всё более походил на Дениса, от него пахло Денисом, его лосьоном. Денисова куртка болталась то на его, то на её плечах, то и дело сваливаясь на тротуар, когда он её лапал, всё более наглея. - Перестань притворяться пьяным, балда! У витой чугунной калитки она сделала последнюю отчаянную попытку спровадить его в гостиницу - куда там! Только комната Отарика, потом хоть гильотина. Она убеждала его перестать разыгрывать "Египетские ночи", грозила Денисом, который может нагрянуть в любую минуту, Антон только хохотнул и сказал, что даже если Денис их застанет в одной койке, ему и в голову не придёт что-то такое подумать, и это было чистой правдой. Кравченко пошёл вразнос. Напоминание о Денисе подействовало на него, как кумач на быка. Впрочем, как и на Яну. Выплыло из тьмы конопатое личико Хельге, а затем и прочие Денисовы подружки закружились в дьявольском хороводе вокруг них - Яны и Антона с лицом Дениса, Дениса с лицом Антона, вцепившихся в неё мёртвой хваткой бульдога с давлением челюстей в столько-то там атмосфер. Уймись, хозяев разбудим!.. Но и этот последний козырь лишь ещё более окрылил сорвавшегося с цепи Антона. Как же - она его боится! Она в его власти... И пусть весь дом проснётся, Гагры проснутся, мир проснётся - ему плевать, ибо пробил его час. Она увязала всё глубже, пока вовсе не оказалась в ловушке - в этой мансарде, спичечном коробке, где от Кравченко уже спасения не было, где даже отбиваться от него нельзя было, чтобы не поднимать шума, где - можно было лишь терпеть, стиснув зубы, в надежде, что должен же он, наконец, угомониться и заснуть! Однако эта её вынужденная покорность лишь подливала масла в огонь. В этом его упоении неожиданно подвернувшейся власти над ней безусловно было нечто бесовское. Хуже всего было то, что ему удавалось снова и снова поджигать и её бесовским этим пламенем. Не жертвой она была, но соучастницей, равноправным игроком в сложной амурной игре на нескольких досках - с Антоном, Денисом, Хельге, Денисовыми подружками и собственными комплексами. Где Денис-Антон наконец-то принадлежал ей. Где обретая, она освобождалась от него, где мстя, - прощала его. И вместе они, она и Кравченко, мстили Денису, освобождаясь от него, и были заодно в этой игре. Ненавистное двуликое божество, довлеющее над Антоном Яна-Денис, вдруг надкололось. Это теперь он, Антон, разрушал его, теперь богом был он. Каждая искра, которую ему удавалось высечь из тела пленённой Яны, была его трофеем, прометеевым огнём, украденным с Олимпа, от которого он возжигался. Лишь на рассвете, когда закричат хозяйские петухи, Антон, как и подобает нечистой силе, исчезнет. С утра была назначена съёмка в райском местечке в нескольких километрах от Гагр, где были и волшебно раскрашенные южной осенью горы, и стремительная горная река, и висячий мост, и сакля на берегу реки с костром посередине, над которым жарилась на вертеле козлятина для гостей, пыхтела в котле мамалыга, вино подавали в восточных кувшинах с высоким узким горлом, где супермен Кольчугин уходил от заманивших его в ловушку бандитов - лихая классическая сцена погони, столь обожаемая и Денисом, и Антоном, и зрителями. С хлещущими из простреленных бочек кровавыми винными струями, с прыжками по столам и крутым горным склонам, с моста в пенную реку, с яростной схваткой где-нибудь над пропастью и, наконец, с автогонками по горной дороге - Яна всё это терпеть не могла - дешёвка! Но, увы, "пипл хавал" /народ проглатывал/, как будут говорить спустя много лет, и приходилось сочинять эти дурацкие погони. Лихой режиссёр, лихой оператор, лихие дублёры, а чаще всего и сам Кравченко без дублёра, - лихая натура, - сцены эти на просмотрах неизменно срывали аплодисменты, всё было захватывающе и красиво в этом райском уголке - особенно полёт бандита в пропасть на белой "Волге" был красив. Даже загубленного старого корпуса "Волги" - не жалко - вон сколько "Волг", белых и разных, вылизанных, увешанных всевозможными побрякушками носилось взад-вперёд от одного застолья к другому! Потом, много лет вперёд, здесь будет война. Кровь, танки, пожары, обезумевшие лица беженцев, бегущих через мост... Тогда сама мысль о чём-то подобном казалась абсурдной, ничего такого не могло случиться ни здесь, где группа была всё-таки дома, хоть и в гостях, ни в любом уголке страны. И кавказцы, когда приезжали в Москву, хоть и были гостями, но это была и их столица, а когда Шеварнадзе лютовал по поводу разложения грузинских верхов, Яна во время съёмок на Рижском взморье встретила в "Жемчужине" весёлую компанию южан, удравших от всевидевшего секретарского ока под крылышко братьев-прибалтов, которые на их кошт весьма весело с ними гудели. И Хельге была дома, приезжая на лето к южному морю и солнцу. "Мой адрес не дом и не улица, мой адрес - Советский Союз!", - всё это было, её страна со всеми нелепостями и недостатками, которую она всем сердцем любила, и вообще нелепо доказывать лягушке, что море лучше болота, или белому медведю, что его родное Заполярье хуже тропиков, ибо там холодно и нет лиан. Но до грядущего, хоть и было "подать рукой", но оставалось ещё полтора десятилетия, и Яна, заставив себя в тот безумный день всё-таки притащиться на съёмку по жаре на местном дребезжащем автобусе, подставить щёки для поцелуев - одну Денису, а другую - несгибаемому Павке Кольчугину, которому, к счастью, как и всей группе, как и всегда на съёмках, до неё не было никакого дела. Придуманный ею мир жил своей жизнью, группа нервничала, спешила, опасаясь, что погода вот-вот испортится, потому что ветер с моря, и когда все умчались снимать графоманский Денисов шедевр сцену над пропастью, где Кольчугин в смертельной схватке одолевал пастуха, владельца тайного макового поля, почему-то каратиста, - этот эпизод Яна ещё в Москве обозвала "над пропастью во лжи" - оставив их снимать над пропастью невыспавшегося Кравченко, Яна просидит в одиночестве несколько часов в киношном рафике, на стоянке возле туалета. "Дети разных народов", прибывшие на отдых по профпутевкам и дикарями по баснословно дешёвым авиабилетам и по ещё дешевле - железнодорожным, наевшись и напившись до отвала за какой-нибудь червонец с носа /мамалыга с сыром и аджикой, копчёное мясо, зелень, вино и форель, да, да форель!/ шныряли мимо в туалет, покуривали "Яву" по 40 коп. пачка, кадрились, не подозревая, что живут в империи зла и тюрьме народов, что не за горами счастливое время, когда они упорной борьбой завоюют право больше никогда не появляться в этом волшебном краю, когда у каждого будет свой собственный край-рай, выбраться из которого большинству будет не по карману, да и многие прекрасные края станут фронтами, где можно будет вволю пострелять друг в друга за свободу отказаться от большого дома во имя отдельной суверенной комнаты. И на месте, где сейчас стоит рафик, тоже в разгар бархатного сезона будет лежать убитый чернокудрявый подросток грузин или абхазец - кто их разберёт?
– в окровавленной футболке с Микки Маусом. И эта весёлая мышь в алом подтёке на ткани покажется особенно страшной. Но тогда самая мрачная шизофреническая фантазия не могла ни до чего такого додуматься. Тогда Яне, одиноко сидящей в киношном рафике и пребывающей в тупой сонной одури, казался самым важным ответ на вопрос: "Что же теперь будет?" Ответ явится сам собой, вульгарно-примитивный, как дважды два, и почему-то в образе облезлой дворняги, мусолящей в пыли перед рафиком козлиную ногу. Яна свистнула ей в открытое окно, просто так. Собака лишь чуть скосила глазом, поглощённая костью. Да ничего не будет. Ни-че-го, - не то, чтобы услышала, но и не сама себе сказала. Ни-че-го... Ни-че-го, - хрустела собака кистью. - А почему, собственно, что-то должно быть?
– подумала Яна, - Ни-че-го... И сразу что-то изменилось. Уже в каком-то новом качестве она отправилась с проснувшимся шофёром рафика жевать копчёное мясо с мамалыгой, запивая терпким вином, а тут и группа вернулась, в отличном настроении. Кравченко всю обратную дорогу спал на плече у гримёрши, а обмякшая от вина Яна дремала на плече Дениса, облачённого в ту самую джинсовую куртку, которая в горах пришлась весьма кстати - там гулял ветер. Потом, само-собой, она оказалась в Денисовом номере "Гагрипша", и Денис продемонстрировал ей, что соскучился, или неплохо это сыграл, а она, впрочем, не очень-то и сыграла, будто продолжалась прошлая ночь, и то ли Денис стал ненасытным Антоном, то ли Антон - Денисом. А кем была она? - Шлюха, - подумала она, засыпая, - Я - шлюха. Но и это не потрясло, не задело. И где-то в подсознании грызло, как собака ту кость: - Ничего не случилось. Ни-че-го!

ПРЕДДВЕРИЕ

"Наши бойцы, воодушевлённые сознанием своей великой освободительной миссии, проявляют чудеса героизма и самоотверженности, умело сочетают отвагу и дерзость в бою с полным использованием силы и мощи своего оружия". И. Сталин.

"КЛЯТВА.

Дорогой Иосиф Виссарионович, вступая в бой по освобождению Белорусской земли, я Вам клянусь бить врага храбро, мужественно, до тех пор, пока сердце бьётся в моей молодой груди. Я буду мстить за смерть матерей и родных. С Вашим именем мы непобедимы". /Коммунист Г. Рыбанд/21 июня, 1944г. "Красная Армия достойно выполнила свой патриотический долг и освободила нашу отчизну от врага. Отныне и навсегда наша земля свободна от гитлеровской нечисти. Теперь за Красной Армией остаётся её последняя заключительная миссия: довершить вместе с армиями наших союзников дело разгрома немецко-фашистской армии, добить фашистского зверя в его собственном логове и водрузить над Берлином Знамя победы". И. Сталин "Подобно тому, как Красная Армия в длительной и тяжёлой борьбе одержала военную победу над фашистскими войсками, труженики советского тыла в своём единоборстве с гитлеровской Германией и ее сообщниками одержали экономическую победу над врагом". /И. Сталин/ "Сталин был не военный, но с руководством вооружёнными силами справился хорошо. Хорошо. Никакой нарком не руководил авиацией, а руководил Сталин, и военно-морскими делами руководил Сталин, и артиллерией - Сталин. Были и ошибки. Они неизбежны, но всё шло, и это накачивание новой техники военной - под его началом. Этого почти никто не знает". /Молотов - Чуев/ "Мне рассказывал Чрезвычайный и полномочный посол В. Семёнов, что на большом собрании в Кремле Хрущёв заявил: "Здесь присутствует начальник Генерального штаба Соколовский, он подтвердит, что Сталин не разбирался в военных вопросах. Правильно я говорю?" - "Никак нет, Никита Сергеевич", ответил маршал Советского Союза В. Соколовский". /Ф. Чуев/ "Во всех иностранных журналах полное отсутствие каких-либо работ по этому вопросу. Это молчание не есть результат отсутствия работы... Словом, наложена печать молчания, и это-то является наилучшим показателем того, какая кипучая работа идёт сейчас за границей... Нам всем необходимо продолжить работу над ураном". /из письма академика Г. Н. Флёрова И. Сталину/ "Единственное, что делает урановые проекты фантастическими - это слишком большая перспективность, в случае удачного решения задачи. В военной технике произойдёт самая настоящая революция... Если в отдельных областях ядерной физики нам удалось подняться до уровня иностранных учёных и кое-где даже их опередить, то сейчас мы совершаем большую ошибку, добровольно сдавая завоёванные позиции". /Г. Флёров/ "Докладывая вопрос на ГКО, я отстаивал наше предложение. Я говорил: конечно, риск есть. Мы рискуем десятком или даже сотней миллионов рублей... Если мы не пойдём на этот риск, мы рискуем гораздо большим: мы можем оказаться безоружными перед лицом врага, овладевшего атомным оружием, Сталин походил, походил и сказал: "Надо делать". Флёров оказался инициатором принятого теперь решения". /Уполномоченный ГКО по науке С. Каштанов/ "В ходе конференции глава американской делегации президент США Г. Трумэн, очевидно, с целью политического шантажа однажды пытался произвести на И. В. Сталина психологическую атаку. Не помню точно какого числа, после заседания глав правительств Г. Трумэн сообщил И. В. Сталину о наличии у США бомбы необычайно большой силы, не назвав её атомным оружием. В момент этой информации, как потом писали за рубежом, У. Черчилль впился глазами в лицо И. В. Сталина, наблюдая за его реакцией. Но тот ничем не выдал своих чувств, сделав вид, будто ничего не нашёл в словах Г. Трумэна. Как Черчилль, так и многие другие англо-американские авторы считали впоследствии, что, вероятно, И. В. Сталин действительно не понял значения сделанного ему сообщения. На самом деле, вернувшись с заседания, И. В. Сталин в моём присутствии рассказал В. М. Молотову о состоявшемся разговоре с Г. Трумэном. В. М. Молотов тут же сказал: - Цену себе набивают. И. В. Сталин рассмеялся: "Пусть набивают. Надо будет переговорить с Курчатовым об ускорении нашей работы". Я понял, что речь шла об атомной бомбе. /Г. Жуков/ Молотов - Чуеву: "Конституция СССР целиком Сталиным создана. Он следил, направлял. По его плану сделана, под его непосредственным, постоянным руководством. ...Был ли Яков коммунистом? Наверное, был коммунистом, но эта сторона у него не выделялась. Работал на какой-то небольшой должности. Красивый был, немножко обывательский. Служил в артиллерии. В плену вёл себя достойно. Погиб героем. Сталин не стал выручать его, сказал: "Там все мои сыны". Приемный сын Сталина - Артем: "Однажды собрал сыновей: Якова, Василия и меня: "Ребята, скоро война и вы должны стать военными!" Мы с Яковом, стали артиллеристами, Василий - летчиком. Все трое пошли на фронт с первого дня. Сталин позвонил, чтобы взяли нас немедленно. Это была единственная от него привилегия как от отца. Сохранились письма Василия к отцу. В одном из них, с фронта, Василий просил выслать ему денег - в части открылся буфет, и, кроме того, хотелось сшить новую офицерскую форму. На этом письме отец начертал такую резолюцию: 1 .Насколько мне известно, строевой паек в частях ВВС КА вполне достаточен. 2. Особая форма для сына тов. Сталина в Красной Армии не предусмотрена". То есть денег Вася не получил". "Сталин очень строго к этому относился. Его и хоронить-то не в чем было. Рукава обтрёпанные у мундира подшили, почистили..." /Молотов./ "Во время войны Сталин однажды случайно увидел, что в сейфе его помощника А. Н. Поскрёбышева находится большая сумма денег. - Что это за деньги?
– недоумённо и в то же время подозрительно спросил Сталин, глядя не на пачки купюр, а на своего помощника. - Это ваши депутатские деньги. Они накопились за много лет. Я беру отсюда лишь для того, чтобы заплатить за вас партийные взносы, - ответил Поскрёбышев. Сталин промолчал, но через несколько дней распорядился выслать Петру Копанадзе, Григорию Глурджидзе, Михаилу Дзерадзе довольно большие денежные переводы..." - Так это же его однокашники по духовному училищу и семинарии!
– всплеснул удивлённо АГ чёрными ручками. - То-то и оно. Сталин на листке бумаги собственноручно написал: "1. Моему другу Пете - 40000. 2. 30000 рублей Дзерадзе. 3. 30000 рублей Грише. 9 мая 1944 Coco". И в тот же день набросал ещё одну коротенькую записку на грузинском языке: "Гриша! Прими от меня небольшой подарок.9.05.44 Твой Coco". В личном архиве Сталина сохранилось несколько аналогичных записок. На седьмом десятке лет в разгар войны, Сталин неожиданно проявил филантропические наклонности. Но характерно, что вспомнил он друзей из далёкой молодости; по учёбе в духовном училище и семинарии. Это тем более удивительно, что Сталин никогда не отличался склонностью к сентиментальности, душевности, нравственной доброте. Правда, мне известен ещё один филантропический поступок, который совершил Сталин уже после войны. "Вождь" направил письмо такого содержания в посёлок Пчёлка Парбигского района Томской области. "Тов. Соломин В. Г. Получил Ваше письмо от 16 января 1947 г., посланное через академика Цицина. Я ещё не забыл Вас и друзей из Туруханска и, должно быть, не забуду. Посылаю Вам из моего депутатского жалования шесть тысяч рублей. Эта сумма не так велика, но всё же вам пригодится. Желаю вам здоровья. И. Сталин." /Свидетельствует Д. Волкогонов/

СЛОВО АХА В ЗАЩИТУ ИОСИФА:

Евангелие, Благая Весть - провозглашение начала Царствия Божия на земле в сердцах людей, просветлённых верой. Царствие на земле - напрасно кто-то видит в этом гордый вызов Богу. Разве не молим мы: "Да приидет Царствие Твоё, да будет воля Твоя на земле как на Небе?" Грех и вызов Творцу - как раз добровольное подчинение "лежащему во зле" миру во главе с князем тьмы. Не с Богом, нет - с самим дьяволом схлестнулся Иосиф по сути один на один в этой неравной смертельной схватке. В отличие от народа своего, думающего, что никакого другого врага, кроме классового, нет, - он-то знал, что есть они, силы злобы поднебесной, и есть Змей, их хозяин. И что силы эти, в отличие от него, бессмертны... А он слабеет, уже под семьдесят, и наступит рано или поздно - полночь, перевернётся та роковая страница Истории, и явится Некто с пятном... И откроет все окна и двери в его крепости, и они, рогатые, хвостатые, клыкастые и когтистые ринутся в его царство, и всё разрушат, осквернят, разорвут на части... И его учёные будут служить Вампирии, его комсомолки торговать колониальным барахлом и своим телом, герои войны - рыться в помойках и просить милостыню... Кто он, "с пятном"?
– наверное, уже в школу ходит. И другие оборотни, жаждущие своего часа, чтобы впиться в шею, притворяющиеся "верными" - как распознать их?.. "Левко стал пристально вглядываться в лицо ей. Скоро и смело гналась она за вереницею и кидалась во все стороны, чтобы изловить свою жертву. Тут Левко стал замечать, что тело её не так светилось, как у прочих: внутри его виделось что-то чёрное. Вдруг раздался крик: ворон бросился на одну из вереницы, схватил её, и Левку почудилось, будто у неё выпустились когти и на лице её сверкнула злобная радость. "Ведьма!" - сказал он, вдруг указав на неё пальцем и оборотившись к дому." "Внутри его виднелось что-то чёрное..." ИОСИФ любил Гоголя. А ему... Как распознать их? "Выйди от неё, народ мой". Пока Иосифу удавалось держать своих охранников в узде - страна на деле исповедывала "узкий Путь" и шла по нему, порой сама того не ведая. И Господь был рядом, и благословлял, и хранил, и святой огонь горел в сердцах людей... Россия воскресала, возрождались души. Они строили государство без хищников, но князь тьмы со своей свитой знали своё дело, помня, что "рыба тухнет с головы." Номенклатура Иосифа, лучшие из лучших... Всё меньше огня оставалось в их сердцах, всё более притворства, лицемерия, жадности. Желания самим поживиться, не пасти народ, не спасать, а "резать и стричь". Всё чаще Иосиф замечал в их глазах хищные вампирьи огоньки, которые трусливо гасли, послушные взмаху его бича. Он периодически устраивал чистки во имя сохранения огромной своей империи, но волков становилось всё больше, без церковных таинств одолевала тёмная сторона в душах человеческих падшая природа, да и не было веры в бессмертие, ради которого стоило идти на жертвы. Потихоньку, а затем всё более наглея, они при случае старались урвать, оттянуть на себя жизненные соки, образуя своего рода раковые опухоли, разлагающие Целое. Невозрождённый божественным огнём охранник так или иначе являлся потенциальным волком в овечьей шкуре, которую он жаждет при первом удобном случае скинуть и вцепиться в чьё-либо горло. И грезили втайне о Западе, где волки ходят свободно, ворочают миллионами, рекламируют содомский грех, а стадо пускают на шашлык... К сожалению, приобщение народа к Евангельскому учению и церковным таинствам оборвалось, едва начавшись, со смертью Иосифа. Многое указывает на то, что в России после войны могло начаться настоящее религиозное возрождение - ИОСИФ никогда не боролся с Церковью, как Божиим Вселенским учреждением, он боролся с церковью социальной, с "реакционным духовенством", как он часто повторял, активно прежде вмешивавшимся в политику на стороне угнетателей. Для него разрушенное здание храма было не "Домом Божиим", а частью системы порабощения человека человеком, попирающей Замысел, противной его пониманию Евангелия. Для него, бывшего семинариста, а затем революционера, столкнувшегося лицом к лицу с оскорбляющим Бога религиозным и нравственным фарисейством, лицемерием, жестокосердием к "малым сим" - резко разделились в сознании храм, как обитель Бога, и церковь, как человеческое учреждение, часть "лежащего во зле" мира, часть машины" для угнетения человека человеком", отдающей Богово кесарю. А интеллигентская элита тем временем призывала его "более солидно поставить дело пропаганды безбожия"./Горький. Письмо к Сталину/ Окончилась земная жизнь Иосифа, наследники - пастыри нерадивые сменяли друг друга, волки ещё какое-то время продолжали по инерции пасти и стеречь, следили друг за другом, боялись друг друга, натягивая усохшие, поеденные молью овечьи шкурки на отрастающие постепенно клыки и когти и разыгрывая умильные пасторали под свирель, завидуя своим собратьям из-за бугра, которые открыто исповедывали, что человек пришёл на землю, чтобы быть волком, выть по-волчьи, служить себе - волку, резать овец для себя, волка... А свободу понимая не как освобождение от служения Мамоне и дурных страстей, которому учила многовековая православная культура, а как свободу осуществлять свои волчьи права и не слушаться Бога. "Осуждение церковью капиталистического режима, признание церковью правды социализма и трудового общества я считал бы великой правдой." /Н.Бердяев/ "Мы приветствовали бы создание второго фронта в Европе нашими союзниками. Но Вы знаете, что мы уже трижды получили отказ на наше предложение о создании второго фронта и не хотим нарываться на четвёртый отказ. Поэтому вы не должны ставить вопрос о втором фронте перед Рузвельтом. Подождём момента, когда, может быть, сами союзники поставят этот вопрос перед нами. /И. Сталин - Литвинову/ Свидетельствует У. Черчилль /Из беседы со Сталиным /: "-Скажите мне, - спросил я, - на вас лично также тяжело сказываются тяготы этой войны, как проведение политики коллективизации? Эта, тема сейчас же оживила маршала.
– Ну нет, - сказал он, - политика коллективизации была страшной борьбой". - Я так и думал, что вы считаете её тяжёлой, - сказал он, - ведь вы имели дело не с несколькими десятками тысяч аристократов или крупных помещиков, а с миллионами маленьких людей". "- С десятью миллионами, - сказал он, - подняв руки, - Это было что-то страшное, это длилось четыре года, но для того, чтобы избавиться от периодических голодовок, России было абсолютно необходимо пахать землю тракторами. Мы должны механизировать наше сельское хозяйство. Когда мы давали трактора крестьянам, то они приходили в негодность через несколько месяцев. Только колхозы, имеющие мастерские, могут обращаться с тракторами. Мы всеми силами старались объяснить это крестьянам. Но с ними было бесполезно спорить... он всегда отвечает, что не хочет, что не хочет колхоза и лучше обойдётся без тракторов". "- Это были люди, которых вы называли кулаками?" "- Да, - ответил он, не повторив этого слова, - После паузы он заметил: Всё это было очень скверно и трудно, но необходимо". "- Что же произошло?" - спросил я. "- Многие из них согласились пойти с нами, - ответил он, - Некоторым из них дали землю для индивидуальной обработки в Томской области, или в Иркутской, или ещё дальше на север, но основная их часть была весьма непопулярна и они были уничтожены своими батраками". Наступила довольно длительная пауза. Затем Сталин продолжал: "Мы не только в огромной степени увеличили снабжение продовольствием, но и неизмеримо улучшили качество зерна. Раньше выращивались всевозможные сорта зерна. Сейчас во всей нашей стране никому не разрешается сеять какие бы то ни было другие сорта, помимо стандартного советского зерна. В противном случае с ними обходятся сурово. Это означает ещё большее увеличение снабжения продовольствием".

* * *

Ни-че-го... Ни-че-го, - хрустела собака костью. Назавтра она улетела, оставив Дениса на попечение Хельге. Представит их вместе и ничего не почувствует. Пусть себе. Она даже готова держать свечку. Даже пикантно. Она ужаснётся своим мыслям, но опять как бы со стороны. Подобное излечилось подобным, падение падением. Тяжкое бремя ревности обернулось незнакомым дурным состоянием беспредельной вседозволенности, где то, что ей прежде представлялось не то чтобы отвратительным - она не была пуританкой, - но просто постыдным мартовско-кошачьим синдромом, недостойным человека, - от чего она, во всяком случае считала себя полностью застрахованной, как от выгребной ямы где-то на задворках бытия, - вдруг станет к себе манить именно своей постыдностью и непристойностью. И спешащие к самолёту мужчины, которых она раньше в упор не замечала, разве что у кого нос на затылке, стали притягивать её взгляд то мощной багровой шеей, то волосатыми руками, то резким запахом курева или пота. Самолёт летел к Москве, а она, откинувшись в кресле в мучительно-сладкой полудрёме, кралась к этой отвратительной яме, набитой жадно тянущимися к ней руками, мокрыми ртами, потными безликими телами, извивающимися, как змеи, шла, дрожа от страха и нетерпения, сбрасывая на ходу одежду, предвкушая со сладким ужасом, как эти отвратительные безликие руки, когти, рты, исступлённо хрюкая и сопя, растерзают её в клочья. Это не была сладостно-вожделенная грёза о ком-то конкретном - это видение было ей сладостно именно своей мерзостью, ужасом и безликостью - какая-то кровавая массовка из низкопробного триллера, болезненное наваждение, от которого она не то чтобы не могла, но не хотела избавиться. Через несколько часов, окунувшись с головой ещё в одну бездну, на этот раз беспросветных дел, она опять вылечит бездну бездной и посмеётся над той дурью, и забудет про неё. Пройдёт неделя-другая, и вот однажды утром... - Жанна, я только с самолёта. Денис со всеми будут послезавтра, вечером лечу к своим... Остановился тут у одних, все на работе. Слушай адрес. Кравченко тараторил, не давая ей возразить, описывая какие-то закоулки-переулки, по которым она должна рвануть, сломя голову, в его медвежьи объятия. И хуже всего была даже не наглая кравченковская уверенность, что она, бросив дела, попрётся ни свет ни заря в эти дурацкие Мневники, а то, что она сразу поняла, что да, попрётся. Та же хворь, что заставила его лететь в Новосибирск через Мневники, гнала и её через всю Москву. Машина, казалось, сама находила дорогу, она слилась со взбунтовавшимся телом Яны, требующим Кольчугина, придуманного ею советского сверхчеловека, его медвежьих ненасытных объятий, так странно и взрывоопасно соединившихся отныне в её подсознании с привычным обликом непробиваемо-сдержанного Дениса. - Я - шлюха...
– опять уже привычно констатировала она, таким примитивно-грубым и неодолимым было желание, и уже не было оправдания, что мол там, на юге, сработали стрессовое состояние, шампанское и "море в Гаграх". Если бы ещё можно было ни о чём с Кравченко не говорить, не выяснять отношения!.. "Ты едешь пьяная, и очень бледная по тёмным улицам совсем одна..." Вот анекдот. И даже хлебнуть нельзя - за рулём. Она не знала, плакать или смеяться. Она боялась себя такую и презирала. Дверь была приоткрыта.
– Входи, я говорю по телефону, - отозвался Антон откуда-то из глубины квартиры. Щёлкнул за спиной замок. В квартире - тьма кромешная, окна глухо зашторены, как в войну. Ощупью она шла куда-то, на что-то натыкаясь, пока не наткнулась на Антона, который, едва положив трубку, обрушился на неё, как стихийное бедствие, тоже, видимо, предпочитая не выяснять отношения. От него, как от пирата, пахло морем, кубинским ромом и порохом, всё было, как тогда, разве что кромешная тьма вокруг, и не надо было ничего говорить, - она страшилась любого слова. Но Антон, умница, то ли опять был пьян, то ли разыгрывал пьяного, и с него были снова взятки гладки. И потом, когда она везла его в аэропорт, - тоже то ли спал, то ли притворялся спящим. И лишь когда объявили посадку на Новосибирск, - ожил и заговорил о делах киношных, будто и не было никаких Мневников. И деловито-дружеский, как всегда, поцелуй в щёку. Так начался их роман, встречи на случайных квартирах, а потом и у Антона, в его двухкомнатной кооперативной хате недалеко от Ленкома, куда его наконец-то возьмут, хоть и каждый раз в любом спектакле зал будет весело оживляться при его появлении: - Павка, Павка!.. Интеллектуальная Антонова жена Нина, к тому времени уже лауреат Ленинской премии, в Москву будет наведываться раз в два - три месяца, в перерывах между сериями опытов, да и кто вообще дерзнёт их заподозрить в каких-то шашнях после доброго десятка совместных телесериалов! Общественность ничего не подозревала, ибо игра шла не по правилам. Их могли застать вместе где угодно - для всех они были чем-то вроде надоевших друг другу супругов, ветеранов на пороге серебряной свадьбы, им удастся сохранить полное инкогнито. Денис чувствовал, видимо, что у неё "кто-то есть", и даже переживал по-своему, но меньше всего подозревал Кравченко. Она совсем перестала его ревновать, но ему, похоже, не очень-то нравилась эта неожиданная свобода. В отместку он потуже натянул удила совместной творческой упряжки. Он, что называется, вошёл в творческую форму. Идеи, планы, замыслы помимо сериала с Кравченко, рождались нескончаемым серпантином, как из шляпы фокусника, и все это, разумеется, наматывалось на неё, связывая по рукам и ногам, пеленая, как кокон, пожирая - какие-то бесконечные договоры, заявки, либретто... И чем большим работоголиком он становился, тем более ненавидела она пишущую машинку. Но ничего не могла поделать, она должна была бежать в этой упряжке, которая без неё не сдвинулась бы с места. Она была Денисовой рабыней, негром, хоть и всё, слава и деньги, делились пополам, но она ничего этого не хотела, она ненавидела эти его дурацкие идеи и замыслы. Знакомое ещё со времён Лёнечки чувство тошноты накатывало всё чаще, но приходилось насиловать себя, тем более, что тяготила и вина перед Денисом. Постепенно возбуждающий гибрид Денис-Антон иссяк и устарел, Кравченко становился в её глазах просто Кравченко, она охладевала и уже радовалась, что тело вновь обретает свободу. Антон был очень одинок в Москве, несмотря на фантастическую свою популярность, в её к нему отношении появилось нечто материнское, тем более что свекровь окончательно узурпировала Филиппа, нещадно его баловала. Раздражение против свекрови распространялось и на сына, его место всё более занимал Антон, которого хотелось воспитывать и опекать. Он читал ей свои басни про разных зверюшек - она слушала с удовольствием и советовала начать всерьёз писать для детей. Но странно - чем теплее она относилась к Антону-человеку, тем холоднее отзывалось тело на его прикосновения. Яна ликовала, предвкушая свободу, но разбуженная чувственность давала о себе знать, - однажды Кравченко, приревновав её без основания, едва не отлупил. Обретая душевную близость с Яной, он терял её тело. Антон инстинктивно понял это и выбрал второе. Эпоха искренности кончилась, Кравченко перестал быть Кравченко, перестал быть Кольчугиным, но и Денисом он уже не был. Он затеял новую любовную игру с переодеваниями, перевоплощениями, со сменами декораций, проявляя не только незаурядное актерское, но и режиссёрское, литературное и живописное дарование, он будил её воображение, заставляя участвовать в этих экзотически-эротических спектаклях в своей малогабаритной квартире. Яна поначалу отбивалась, но постепенно втянулась, увлеклась, слишком поздно заметив новую искусную кравченковскую ловушку. Чтобы опять поработить её, вернуть утраченную было власть. - Павка! Павлик, - посмеивался с любовью зал. Великий актёр Кравченко мстил ей за этого придуманного Павку, погубившего его дар, карьеру. Обречённый навеки оставаться Кольчугиным в глазах публики, он гениально менял маски, преображался в любовных играх с нею и ликовал, когда и она, переставая быть собой, чувствуя, что теряет рассудок, испытывала наиболее острое наслаждение. Их роман мог бы, наверное, послужить темой для докторской диссертации какого-либо фрейдиста, психиатра и сексолога. Денис-Яна-Антон. Она увязала всё глубже в этом бермудском треугольнике. Чем прекраснее и благополучнее становилась её тогдашняя жизнь популярность, достаток, благополучная по нынешним меркам семья, бомонд, любовник, премьеры, просмотры, вечеринки, семинары в Репине и Болшево всё это было у неё, как и у многих других в годы застоя, - советская власть досаждала разве что очередями да цензурой. Но чем благополучнее становилась жизнь, тем тошнее ей становилось. Полноценная творческая, деловая, материальная и чувственная жизнь - как скажут в начале девяностых - вожделенный набор состоявшейся судьбы, успеха - все это у неё было в семидесятых, и именно тогда она это уже люто ненавидела. У кого она тогда была в рабстве? У Дениса? У Антона? У себя самой? Она не умела жить иначе, не могла да и, наверное, не хотела, она добросовестно пыталась жить "на полную катушку", но ничего не получалось. И когда она мчалась куда-то на тогда ещё новеньком "жигулёнке" - в Останкино, на Мосфильм, к Антону или домой, разыскивала по дружкам пропавшего Филиппа, всё чаще возникало у неё жгучее желание врезаться на скорости в какой-либо столб и разом избавиться ото всех этих рабств - машинка, всевозможное начальство, дом, быт, муж, сын, любовник, свекровь. И более всего она сама, загнавшая себя во все эти рабства... Пожирающие её разум, талант, плоть, время, душу, всю ее жизнь... Сам процесс бытия представлялся ей невидимым монстром с десятками щупальцев-присосков - слова, прикосновения, клавиши машинки, телефонные звонки - она физически ощущала, как утекают в эти присоски её силы, энергия, время, жизнь. Будто машинка печатает кровью, кровью пахнут поцелуи Антона, рукопожатия в Доме Кино, заключения худсовета и мучительное ожидание возвращения неизвестно где шляющегося Филиппа - пытка вроде средневековой дыбы. - Он уже взрослый и нравится девочкам, - отметала её ночные страхи свекровь, переворачиваясь на другой бок. "Куда он денется?
– сонно отмахивался и Денис, - Спи, не валяй дурака". А ей казалось, что стрелка старинных часов в спальне пульсирует не на циферблате, а у неё в грудной клетке, среди нервов, аорты, сосудов. И когда, наконец, Филипп появлялся под утро как ни в чём не бывало и она влепляла ему традиционную оплеуху, а он был непробиваемый, как отец, и румяный, как она в его годы, - она забывалась в полном изнеможении и молилась обо всех своих монстрах. Филипп ещё что-то жевал из холодильника, плескался в ванной, мурлыкал, и она была счастлива, что этот людоед, пожирающий её вместе с котлетами, не погиб от рук шпаны, как ей мерещилось, или под машиной, а будет ещё долго вместе со всей компанией терзать сё, пока не сожрёт окончательно. Самым ужасным была полная невозможность что-либо изменить в этом многоликом рабстве, называемом полноценной благополучной жизнью. Весь мир играл в эти игры, привычно-скучные, или азартные, рискованные, находил в них смысл, выигрывал или проигрывал и, похоже, ухитрялся ими наслаждаться. Ей пожаловаться было некому, разве что "лишним людям", которых они проходили в школе. Эти бы, может, и поняли. Окружающие - вряд ли. А может, они тоже притворяются?
– думалось иногда Иоанне, - Скучают и мучаются у игральных автоматов просто потому, что нельзя встать и уйти? Все вокруг были в рабстве - карьеристы, работоголики, чиновники, партийцы, вынужденные часами слушать какого-либо полуживого старца. Сам этот несчастный старик, в муках перемалывающий искусственной челюстью груды мёртвых слов вместо того, чтобы играть где-нибудь на лужайке с внуками. Рабы-бабники, алкоголики, меломаны, гурманы, наркоманы, картёжники, коллекционеры, модницы, спортсмены и энтузиасты подлёдного лова, часами коченеющие над прорубью, чтобы поймать какую-нибудь несчастную рыбёшку. Господи, кто безумен - она или они, не желающие замечать своего безумия? Это жизнь, - думала она, - все так живут, жизнь есть рабство у своих амбиций, желаний и обязанностей и, наверное, мое открытие банально. Люди просят у Бога спасения от болезни, опасности... У меня всё хорошо, но хочется кричать! Господи, спаси меня! От чего? Ответа не было. Всякие там прекрасные слова о служении ближним навевали ещё большую тоску и скуку. Ближние - те же монстры. Она вспоминала жуткий фильм о прекрасной чистой девушке, которая пустила в свой дом калек и нищих, которые напились и надругались над ней. Так что же? Неужели только на скорости в столб, когда станет совсем невмоготу? "Спаси меня, Господи!" - по-детски молилась она, - Почему так тошно? Если получаешь удовольствие, почему бы не продаться в рабство?
– так думают многие. Рабство у идолов, рабство у желаний. Но почему это рабство, это право выбора своего игрального автомата, к которому присохнешь и будешь служить, как последняя рабыня - почему мир называет это свободой? Потом, спустя годы, одни из них будут бороться за возможность удесятерить число автоматов и вкалывать по-чёрному, зарабатывая на жетоны, другие разделят комнату, растащат по углам автоматы и всё разрушат, продолжая играть на пепелище. Но это потом, а пока что терзаемая многоруким монстром Яна мечтала о выходе из игры. Но выхода, похоже, не было. Выйти означало "не быть". Мысль о спасительном бетонном столбе постепенно переставала пугать. Душа кричит о помощи, когда больна и в опасности. У меня всё хорошо, но душа кричит о помощи... значит, я больна и в опасности, - молилась она, Спаси меня. Господи...