Чтение онлайн

— Да где уж там, сверкает весь, — поддакнул Статкус.

— Как драгоценными камнями обвешан, — горячо похвалила и Елена.

— Кому красиво, кому, может, и нет, а мне… Мне хорошо, мне годится! — подытожил Лауринас, видимо, отсекая последнее сомнение, и хихикнул.

У подножия холма Елена коснулась мужниного плеча. Статкус кивнул и притормозил разбежавшуюся, груженную чемоданами машину.

Вышли. Издалека доносились голоса Пранаса и Лауринаса, то врозь, то переплетаясь. Отдельные деревья на холме видны уже не были. Казалось, один только клен тянется вверх, могуче раскинув свою крону, достигая ею солнца и постепенно в нем растворяясь. Скоро и не различишь, где свет дерева, а где солнца.

— Ну, хватит, — заторопился Статкус.

— Куда спешишь?

Тут было им хорошо, грустно и хорошо, как уже никогда и нигде больше не будет. У Елены навернулись слезы.

— Дела.

— Снова твои дела?

Статкус не стал объяснять, она не расспрашивала.

Тень машины летела по обочине, обгоняя эту веселую птицу, летел вперед жадный взгляд Статкуса. Вот показался белый пригород — высотные белые башни, окруженные такими же белыми домами, вот красный — кирпичные башни в окружении таких же красных домов, а шестеренка кольцевой дороги уже расшвыривает во все стороны сверкающий, ревущий, чихающий поток автомобилей. Как-то внезапно, не давая передышки, вбирают тебя городская суматоха, дома, машины, рекламные стенды, люди; последних такое множество, что рябит в глазах. Руль тает в потных руках, но Статкус не замечает этого, перед ним открывается улица, по которой, кажется, только вчера брел он, ничего не видя, погоняемый болью. Улица похожа на все другие, но ее не спутаешь с остальными, по ней навстречу снова идет враскачку мужчина с хмурым лицом, тот, кого не узнал тогда, хотя, конечно, знакомый, больше чем знакомый! Вновь норовит проскочить мимо, не выдать себя — равнодушный, с холодной дымкой враждебности в глазах! — однако теперь тебя уже не обманет ни его задранный подбородок, ни безразличный взгляд, скользящий по твоему лицу, словно ты выгоревший на солнце, никому не нужный плакат.

Мужчина не замедлил шага, и Статкус не замедлил. Расстояние между ними все сокращалось, а над размягчившимся от жары асфальтом уже столкнулись, смешались запахи их одежды: разогретой солнцем шерсти и одеколона у одного, росистой садовой травы, смешанной с раскаленной пластмассой машины, у другого! Наконец-то они неминуемо встретятся! Так жарко от их сливающегося дыхания, что капелька пота, бегущая по виску таинственного незнакомца, скатывается по твоей щеке. Странно, запах чужого тела приятен, как своего, нет, еще приятнее. И движения рук вроде бы не твои, но помахиваешь ими, как он, не очень сильно, ведь главное — шагать враскачку, так, чтобы никто не задумывался о твоем возрасте. И шаги… Словно не в асфальт впечатываешь каблук, а в сердцевину земли, чтобы след никогда не исчез. Теперь-то мы узнаем друг друга, не сможем не узнать, потому что он — это я, я — это он… Наконец-то встретимся через много лет разлуки и отчаяния я и Йонялис Статкус!

Не только в литературах стран социалистического содружества, но и в литературах некоторых республик Советского Союза живет стремление все глубже и глубже исследовать вопрос о том, как в определенное — скажем так: переломное — время и в определенном месте формируется тот человеческий материал, из которого состоит социалистическое общество. Несомненно, вопрос этот продолжает тревожить Миколаса Слуцкиса — одного из самых чутких исследователей проблемы «человек и время». Судьба родной республики дает для этого немало оснований. Ведь и сам автор, и многие его герои провели детство, или юность, или даже первые годы зрелости в условиях буржуазного государства.

Они пережили и немецкую оккупацию в годы первой мировой войны, и новые горькие беды в дни второй мировой войны и фашистской оккупации, и радость освобождения — приход Советской власти в 1940-м, и годы классовой борьбы в деревне: террор «лесных» — буржуазных и фашистских бандитов-недобитков.

Пережитки этих прошлых лет не могли не сказаться на характерах и судьбах людей — сказаться по-разному: от того сопротивления среде, которое формирует бойца, до той или иной формы «конформизма», которая так или иначе, явно или тайно увечит судьбу и характер человека.

Не в пример другим романам Слуцкиса, написанным в последние годы, действие нового его произведения «Древо света» целиком происходит в деревне, и каждый «городской» в нем — это уже «отрезанный ломоть» или интеллигент в первом поколении — лишь случайно и косвенно связанный с родными местами.

Когда происходит действие романа Слуцкиса? Как и в поздних произведениях Катаева, как в романах Макса Фриша последних лет, временные пласты в нем перемешаны: прошлое, настоящее, а может быть, и будущее живут в нем одновременно, иногда «материализуясь» в видения. Так навстречу восьмидесятилетнему колхознику Балюлису, который везет продавать на базар яблоки, вдруг выезжает укрытая рогожей телега с трупами убитых сорок с лишним лет тому назад «лесных» бандитов, и будет в ней лежать и его враг, завистник и соперник барин Стунджюс, и его приятель Акмонас — по дурости и слепоте затесавшийся в отряд бандитов. Два раза встретится с самим собой и не посмеет окликнуть себя один из основных героев книги — неудачливый художник, несостоявшийся архитектор и, очевидно, состоявшийся администратор Статкус.

И это «виденье» во вполне реалистическом романе естественно и знаменательно. Потому что беда Статкуса и заключается в том, что в сложных переплетениях времени и судеб народа он не сумел «встретиться с собой» — найти свое, личное, неоспоримое задание в большой общей судьбе. «Неуменье» встретиться с собой не приносит добра и всем его близким. Не став собой, он лишен воли — подлинной целеустремленности, подлинной силы. Он, в сущности, искалечил судьбу жены — Елены, милого, поверившего в его силу Олененка, и не помог дочери — «свету очей своих» — преодолеть те подросточьи трудности, которые не лечат дидактикой: «А вот мы в наше время»…

Статкус не совершил ни одного злого дела, но не довел до конца ни одного дела доброго и полезного.

И женился не по любви, а в надежде пожить на счет чужой любви к себе; и ребенка, обожающего «всесильного отца», обманул, «мотаясь по объектам» и проводя приятные «уик-энды» на стороне. И Елена-Олененок превращалась в обслуживающую супруга «мамочку», а Неринга, дочь, потолклась около науки, около искусства, попыталась неудачно покончить с собой, спуталась с «фирменным парнем» и превратилась в преждевременно увядшую, безразличную ко всему двадцатисемилетнюю женщину. Нет, прошлое, «корни» Статкуса — горькие: он сын батрачки, изнасилованной хозяином и выгнанной со двора, как собачонка. Отчим принял «байстрюка» пусть не слишком охотно, но по-человечески. Статкус заработал пулю в грудь от «лесных» бандитов. Но сопротивление среде в нем не вырастает до «действия», и вот почему внешне благополучная семья его не была счастливой, и внешне полезная деятельность не стала делом его жизни, определяющим «встречу с собой». Вот почему он и не смог выполнить просьбу маленькой дочки — «папа, нарисуй мне свет». Он нарисовал ей солнце, но она на это не согласилась. «Свет» — это, очевидно, нечто другое. И не только на рисунке — но и в жизни, и в человеческой судьбе. Обстоятельства недооценивать не следует. И существенно все — и унижения, перенесенные Статкусом в детстве, и то, что он «примак» — безродный сын нищей матери, женившийся на дочери владельца аптеки, «интеллигента». Правда, аптека была изъята Советской властью из частного владения, правда, в «интеллигенте» все время проступала черта неудачливого крестьянина, делая и его человеком «без судьбы». И эта «полубеспочвенность» клеймом легла на судьбы его дочерей — Елены, которая, в сущности, не осуществила того, что в ней было заложено, и Дануте, бессмысленно растратившей свою красоту и женственность и покончившей с собой.

Все они, о ком идет здесь речь, не нашли себя, не встретились с собой, не поняли, где, в чем скрыт тот свет, нарисовать который просила отца маленькая девочка Неринга.

С другой супружеской парой, с ее детьми, родителями, окружением — с Балюлисами, Лауринасом и Петронеле, читатель знакомится, так сказать, «с конца»: обоим супругам уже за восемьдесят. Нет, эти два труженика, крепко спаянные трудом, верностью, общей судьбой, отнюдь не похожи на умиротворенных и застывших в своем бессмертном величии Филемона и Бавкиду. Огромная, грузная Петронеле еле ковыляет, опираясь на две палки, и раздутое лицо се — как хороший кус сыра. От постоянной работы одно плечо малорослого «Филемона» — Лауринаса поднялось так высоко, что он кажется горбуном. И пребывают старики в состоянии непрерывной пикировки, подначивания. И надо обладать большим художественным и человеческим чутьем, чтобы дать читателю почувствовать, какой свет скрывается под той грубой корой, которой обросли два старых труженика…

Нет, никакого противопоставления «города» и «деревни», «почвы» и «асфальта» в романе Слуцкиса не существует. Но в нем живет противопоставление «света» подлинного и поддельного, красоты истинной и «массово-культурной».

Лауринас — как и Статкус — примак, да еще и из чужих мест, от самой латвийской границы. И отношения его с тещей, матерью Петронеле, складывались отнюдь не легко. Тем более (и это опять с доброй и умной усмешкой сумел показать автор) что юный Лауринас был рыцарем, романтиком, фантазером, украшателем земли, что он все время стремился «воспарить» над ежедневными заботами быта, сделать в жизни и для жизни нечто особое, необыкновенное. Именно для жизни, для «света» — и отсюда растет пронизывающая всю книгу труженическая ненависть к «железу», тому, которое не косит траву, не пашет землю, не колет дрова, а убивает людей, ненависть к винтовке, к войне за чужое дело, к «лесным» бандитам, к таким, как барин Стунджюс, которого Лауринас обгонял на деревенских скачках, потому что покупные «заграничные» кони барина не могли сравняться в резвости с его, Лауринаса, «конем-полукровкой», Жайбасом-Молнией.

И в час победы на скачках совершит он грех, который за десятилетия не простит ему Петронеле. Он вскинет на седло Маков цвет, чьи глаза улыбнутся ему под опущенной со шляпки вуалькой.

И после оскорбления, нанесенного ему тещей, Лауринас убежит из семьи и найдет в местечке дом, где обитает его Маков цвет. И увидит, что без вуалетки это просто худышка в ситцевом платьице и в комнате ее пахнет вареной картошкой и кошками. Все-таки память о победе на скачках, о Маковом цвете останется в нем жить так же, как остается в Петронеле жить и ревность, и страх перед непоседливостью своего «рыцаря».