Чтение онлайн

В ОПАЛЕ. Этот человек остро соперничал со своим ровесником Борисом Годуновым и пытался отравить его ещё в 1601 году, за что и был Годуновым сослан, а затем пострижен в монахи. А полтора века спустя в Романовской версии истории затвержено, что Годунов повинен не только в «убиении законного наследника Рюриковичей» царевича Дмитрия, но и в фабрикации дела о заговоре Романова и незаслуженных на него гонениях.

Основатель будущей династии стоял практически за всеми заговорами при российском дворе, включая «неожиданную» смерть Годунова, которая носила явные признаки отравления, и последующее уничтожение рода Годуновых. Ещё одной жертвой отравления стал в 1610 году талантливый полководец М. Скопин-Шуйский, успешно возглавлявший борьбу с поляками. Его смерть открыла дорогу к смещению царя Василия Шуйского. На совести клана Романовых и мученическая смерть инокини Марфы – вдовы Иоанна Грозного Марии Нагой в 1612 году, и пятилетнего сына Марины Мнишек («ворёнка»).

РОСТОВСКИЙ МИТРОПОЛИТ. А митрополитом его назначил – за какие-то заслуги, не названные составленной при его внуке Алексее историей, – никто иной, как польский ставленник Дмитрий I, то есть, по той же Романовской версии, его же, Филарета, бывший служащий монах-расстрига Григорий Отрепьев. Но вот о том, что в митрополиты заговорщик превратился сразу по смерти Годунова, нигде особо не сказано. Кстати, есть сообщения, что до пострига Юрий Богданович Отрепьев, происходивший из бедного рода галицких бояр (Григорий – монашеское имя), был холопом (для того времени – придворным) старомосковского боярского рода Романовых.

А в патриархи его произвёл «Лжедмитрий Второй». Если этот «Второй» не был выжившим «Первым», а был новым самозванцем, так надо ещё подумать, откуда у него такое благоволение и доверие к бывшему московскому боярину, протеже предыдущего самозванца. Ведь вот что пишет Р. Г. Скрынников о деятельности Филарета в этот период: «Фактическим главой тушинского правительства стал уже упоминавшийся ростовский митрополит Филарет, человек незаурядных способностей и сильной воли. В Тушино его привезли как пленника, но Лжедмитрий II предложил ему сан „патриарха всея Руси“. И Филарет принял его, хотя ещё совсем недавно предавал анафеме нового „еретика и вора“, появившегося в Стародубе… Филарет с ещё большим усердием стал совершать молебствия во здравие „великого государя Дмитрия Ивановича и его благоверной супруги Марины Юрьевны“. (См. «Крест и корона», стр. 346.)

Вообще изобилие самозванных «Димитриев», появляющихся не одновременно, а последовательно, наводит на мысль, что это один и тот же литературный герой, но из разных сценариев, объединённых в дальнейшем в одно произведение. Или некая государственная структура тиражировала их, действуя по одному шаблону. Но об этом мы уже писали.

«ВЕЛИКОЕ ПОСОЛЬСТВО». Всё время польской интервенции на Русь Филарет находился в стане врага, у короля Сигизмунда III, возглавляя вместе с князем Голицыным «великое посольство» – и попробуй догадайся, что официальной целью посольства было приглашение на русское царство польского королевича Владислава. Трудно сказать, насколько легитимным было это посольство; традиционно его не считают актом национальной или государственной измены лишь на том основании, что приглашение Владислава предусматривалось Договором от 17 августа 1610 года. Но насколько законен был сам Договор? Ведь Филарет представлял в Польше «Тушинского вора», который обладал не большей легитимностью, чем наши современные «беловежские заговорщики», разрушившие Советский Союз.

Филарет оказался опытным и «патриотичным» послом: так уговаривал поляков взять Русь себе, что они затеяли с ней войну, а самого посла взяли «в плен»! Впрочем, он и в плену не терял время даром, умело играя на тщеславии и Голицына, и Сигизмунда. Последний в 1611 даже сам возжелал занять русский трон, но испугался гнева Папы, поскольку Филарет выдвигал условием принятие православия. Это же требование останавливало и королевича Владислава; приняв Московский трон и православие, он лишался возможности в дальнейшем надеть ещё и польскую корону. (Из-за вопроса о перемене веры послов и взяли «в плен».)

При этом Филарет, естественно, скрывал свои претензии на власть в Москве, а подчёркивал, что основной русский претендент, князь Василий Голицын, находится тут же, в заложниках. И как же было Голицыну сомневаться в Филарете, если он был повязан с Романовыми кровью: в 1605 году лично участвовал в убийстве вдовы Годунова и его сына Фёдора, уже провозглашённого царём. (См. «Хроники смутного времени», стр. 304—305).

Клан Захарьиных-Юрьевых-Романовых в начале XVII века истребил всю ветвь рюриковичей, идущую от Иоанна Калиты, и сделал это руками потомков ветви гедиминовичей (то есть «литовцев»): князей Хованских, Воротынских и Мстиславских. Затем были ликвидированы все до одного претенденты из рода Годунова. Затем – из рода Дмитрия I. В 1613 году, году избирания на царство сына Филарета, из возможных его соперников оставался лишь один не «сошедший с дистанции» князь Василий Голицын. И какое совпадение: когда Филарет с триумфом вернулся из Польши в Москву в 1619-м, князь Голицын… умер. Гений кардинала Ришелье меркнет рядом с Филаретом.

Рассмотрим подробнее ход избрания Михаила на царство, воспользовавшись книгой «Государи дома Романовых», вышедшей в свет через три столетия после этого события. В сей книге писано:

«Смута последовательно сводила с политической сцены «великие роды» московские XVI века. После кратковременного торжества были приведены в ничтожество Годуновы. Бурями смуты разбит был весь Романовский круг. Князья Шуйские погибали в плену. Семья князей Голицыных была разрознена, и старший из них был полонен вместе с Филаретом Романовым. Бояре князья Мстиславский, Воротынский, Куракин и др. оказались в явной – хотя бы и невольной – близости к королю Сигизмунду и рассматривались как изменники. «Отъял Господь сильныя земли», выразился один из современников, говоря о разгроме в смуту московской аристократии. При таких условиях, когда Господь «отъял сильныя земли», трудно было, разумеется, определить, за кем из московской знати более прав и возможности наследовать «великим государям московским» и сесть на их «вдовевший» престол».

Говоря коротко, для многих из числа элиты казалось невозможным искать царя в среде разбитого боярства. И «восхотеша начальницы паки себе царя от иноверных», говорит летописец. Король Сигизмунд и его сын Владислав получили вести, что «на Москве у бояр… и у лучших людей хотение есть, чтобы просити на государство вас, великого господаря королевича Владислава Жигимонтовича». Шведские власти, занимавшие в то время Новгород, также имели от русских людей, попадавших в их руки, неоднократные указания на то, что князь Дмитрий Пожарский и другие «бояре» предпочитали шведского герцога Карла Филиппа туземному кандидату на престол.

Но если «начальников и бояр» пугала мысль об избрании на царство своего туземного кандидата, то прочую массу московских избирателей и простых обывателей страшила возможность нового воцарения иноземца. Летописец прямо говорит, что «народи ратнии не восхотеша сему быти». В особенности же среди этих «ратных народов» настроены против иноземца были казаки. В то же время среднее население Москвы, не разделявшее боярской мысли об иноземном царе, боялось излишнего «патриотизма» самих казаков: на Московском царстве могло оказаться отродье самозванца – «Маринкин сын», «ворёнок» царевич Иван. Дело в том, что в исход 1612 года казачье войско в Москве своим числом более чем вдвое превосходило дворянскую силу и раза в полтора превосходило дворян и стрельцов вместе взятых.

Этот сильнейший и беспокойнейший «столп» тогдашнего общества московским властям предстояло обеспечивать кормами и держать в повиновении и порядке. Задача была не по силам временному правительству князей Трубецкого и Пожарского, за которым уже не было большой и сильной земской рати, поскольку её распустили. А казаки настойчиво и беззастенчиво требовали кормов и всякого жалованья. По сообщению летописца, казаки после взятия Кремля «начаша прошати жалованья безпрестанно»; они «всю казну московскую взяша». Из-за казны они однажды пришли в Кремль и хотели «побить» начальников (князей Трубецкого и Пожарскаго), но дворяне не допустили до этого и меж ними «едва без крови пройде».

Одновременно с требованием «кормов» казаки проявляли и некоторую политическую требовательность. И неудивительно: во главе временного правительства по чиновному старшинству почитался казачий воевода князь Д. Т. Трубецкой; главную силу московского гарнизона составляли казаки; было явно, что их боялись. Казаки ещё до Собора, избравшего государя, «примеривали» на престол наиболее удобных для них лиц, а такими оказывались сын бывшего Тушинского вора «воровской Калужский» царевич и сын Тушинского патриарха Филарета Романова.