Чтение онлайн

Вечером, когда события рабочего дня остались позади, мы поехали домой на авто. С тех пор как я перебралась к Одалии, ноги моей не бывало в подземке. И на работу, и с работы мы всегда брали такси. Теперь я вспоминаю об этом и понимаю, как постепенно стирались из памяти образы многих подземных станций, где прежде я часто проезжала, и уже казалось, будто они приснились мне. И вот мы ехали по улицам Манхэттена, а я задумчиво поглядывала в окно такси, собираясь с духом, и спросила наконец Одалию, как она добилась от сержанта, чтобы всех наших отпустили.

– Ты о чем? – переспросила она.

– Ты знаешь о чем: как ты его уговорила? Сержант ведь не из легковерных. – Что ты такое ему сказала?

Одалия отвернулась от окна и пригляделась ко мне. Прежде я не спрашивала ее напрямую, какие истории она выдумывает. Пульс забился чаще: а вдруг я нарушила некое неписаное соглашение? Но ответ Одалии сразил меня.

– Роуз, – произнесла она. – Роуз, ты себе сотворила из сержанта кумира, и очень напрасно. – Взгляд ее вновь обратился к небоскребам, сплошной линией тянувшимся мимо нас. – Лучше бы ты помнила, дорогая: он всего лишь мужчина, – рассеянно пробормотала она.

Больше я к ней с подобными вопросами обращаться не смела, но этот загадочный ответ преследовал меня весь вечер. Неприятное чувство охватывало меня всякий раз, когда я пыталась понять, на что же такое намекала Одалия. В итоге я решила вовсе об этом не думать, но преуспела лишь отчасти: вопрос застрял в голове и продолжал гвоздить мой мозг. Вы же знаете, сомнение подобно разросшемуся сорняку, а избавиться от него труднее, чем от любой другой вредоносной поросли. Оно заползает бесшумно в мельчайшие щели, и его никак не выполоть.

После ужина я уединилась в своей комнате и попыталась успокоиться, читая книги и слушая фонограф. После пяти пластинок Моцарта и девяти глав «Алой буквы» мира я так и не обрела. Со вздохом выключила электрическую лампу и забралась в постель. Было уже за полночь, я очень устала, но изнеможение проникло до мозга костей и отгоняло сон. Обидно, со мной такого никогда не случалось. Прежде у меня был дар – проваливаться в беспамятство, едва голова коснется подушки. Я привыкла рассчитывать на сладостное утешение, которое приносит сон. По правде говоря, за все приютские годы лишь дважды у меня случалась бессонница. И тогда Адель чутко угадывала мое отчаяние и несла вахту вместе со мной, развлекая меня волшебными сказками, чтобы нагнать дремоту. Однажды она даже прокралась в кухню и подогрела мне прекрасный отвар из молока, мускатного ореха и корицы.

Вспомнив об этом, я сообразила, что наша просторная и хорошо обустроенная кухня всегда в изобилии наполнялась припасами: Одалия распорядилась раз в три дня поставлять свежие овощи и фрукты. Там я могла отыскать все ингредиенты, чтобы воспроизвести успокоительное питье Адели, то бишь молоко, корицу и мускатный орех.

Я сунула ноги в тапочки и прошлепала по коридору. Однако, свернув в кухню, обнаружила, что свет там уже горит и внутри кто-то есть.

– О! – сказала Одалия. – Подумать только, тебя ли я вижу!

Она была в кремовом, почти белом атласном пеньюаре, однако задрапировалась в него так, словно это не одежда для сна, а нарядное вечернее платье. Я отметила, как ткань льнет к ее телу в одних местах и стратегически ложится складками в других. С кокетливым девичьим смешком Одалия схватила меня за руку, будто мы по воле случая столкнулись в битком набитом окраинном ресторане. Загорелые запястья выглянули из рукавов, и я заметила, что Одалия вновь надела бриллиантовые браслеты. Эта загадка занимала меня: какое тайное побуждение склонило ее надеть такую драгоценность в ночь?

– Песочный человек так и не явился к тебе на свидание?

Я мрачно хмыкнула.

– Изменил, – сухо ответила я метафорой на метафору. – И тебе тоже?

– Да. Но у меня кое-что есть!

Я рухнула на кухонный стул и посмотрела на Одалию – та стояла у плиты. Что-то в этой картинке не сходилось. Поморгав усталыми глазами, я поняла: никогда прежде я не видела Одалию даже рядом с плитой, не говоря уж о том, чтоб она включила газ и занялась стряпней. Аромат корицы ударил мне в нос, и я вздрогнула в изумлении: запах того самого отвара, который я хотела себе приготовить.

– Поверь, это божественно, – произнесла Одалия, разливая содержимое кастрюли по двум кружкам. Одну она поставила передо мной, и пар влажной улиткой пополз вверх, прямо мне в ноздри. – Осторожно, горячо, – без особой нужды предупредила Одалия, когда я поднесла кружку к губам.

Я подула на пенку: дескать, я послушно готова потерпеть. Одалия опустилась на стул напротив меня. Пока мы вместе ждали, чтобы наше снотворное слегка остыло, я успела внимательно к ней присмотреться. Даже в этот безбожный час Одалия казалась свежей и безмятежной. Кожа гладкая, загорелая, чернильно-черные волосы блестят, будто она их только что расчесала. Прежде я не замечала диспропорции ее черт: глаза огромные, а рот маленький, и все черты стянуты к центру лица, словно обрамляя нежный розовый бутон губ. Волна восторга окатила меня, и была в этой волне капелька зависти, – впрочем, едва ли без такой примеси обходится самое искреннее восхищение. И снова в глаза мне бросились двойные браслеты.

– Замечательные, правда? – сказала она, перехватив мой взгляд.

И в самом деле. Я кивнула. Хотелось расспросить о женихе, который преподнес это украшение, ведь в разговоре с лейтенантом-детективом Одалия упоминала помолвку и подарок. Но, прежде чем губы, повинуясь приказу мозга, сложились в первый звук вопроса, Одалия заговорила сама.

– Нам подарили по одинаковому браслету, мне и сестре, – сказала она, легонько раскручивая пальцем браслет на левой руке.

Я вытаращилась в изумлении. Не сразу сообразила, что вчерашнее мое подслушивание у двери осталось незамеченным. Одалии и в голову не пришло, что я слышала, какую историю она поведала лейтенанту-детективу. Вот, значит, как. Мне она расскажет иную версию, не о подарке от жениха.

Со вздохом она продолжала:

– Это наше наследство. Отец оставил один браслет мне, а другой – моей сестре.

При слове «сестра» она придала своему лицу театрально-трагическое выражение. Я с трудом подавила негодующее фырканье. Издевается она, что ли? Сколько раз я видела у Хелен эту самую мину – правда, в гораздо более дилетантском исполнении. Но Одалия вновь вздохнула, и я поняла, что на сей раз – не розыгрыш.

– Мой отец был, пожалуй, в своем роде игрок: заработал много денег на стали и все спустил на железные дороги.

Я как будто читала заголовки «Нью-Йорк таймс».

– Он умер, когда мы были еще совсем юными, – продолжала Одалия, мрачная, как могила. – Только это нам и оставил – по одному браслету. Мы носили их не снимая. Как близняшки. Тысячу раз торжественно клялись никогда с ними не расставаться. – Она провела пальцем по бриллиантам, подмигивавшим на ее запястье. – Разумеется, мы унаследовали также его долги, – добавила она и улыбнулась с горьким торжеством былого бедняка: намек, что рассказчица пережила куда больше голодных дней и темных затяжных ночей, нежели слушательница. – Ее звали Лили, – внесла последний штрих Одалия. – Милая, нежная, в точности лилия, в честь которой ее назвали. – Призадумалась над смыслом последних своих слов, будто лишь теперь охватив его во всей полноте. – О – как и ты! – сказала она, прикидываясь, будто лишь теперь заметила сходство с моим, тоже цветочным, именем. И посерьезнела. Уголки рта опустились – никогда прежде я такого не видела. Непривычная и неестественная для Одалии складка губ. – Лили заботилась обо мне, шла на великие жертвы.