Чтение онлайн

Температуры нет. Зато какой-то холод внутри.

Паула наливает фройляйн Фельсман чаю, пододвигает сахар и лимон. Та кладет одну-единственную ложечку сахару — чтобы не полнеть, вообще-то лучше бы сахарин, но говорят, теперь и от этого тоже рак бывает.

Паула старается не смотреть, как пожилая Фройляйн тщательно размешивает чай.

Вы когда-нибудь выезжали за границу? — спрашивает Паула. Например, в отпуск.

Фельсманша бросает на нее взгляд, полный недоверия, как на чужую.

Нет, не выезжала.

Значит, с автомобильным номером хлопот не было.

Так сказать, вросла корнями.

К лагерю, говорит фройляйн Фельсман, мы отношения не имели, никогда. И потом, он ведь лежал за пределами города, горячится она. А сам Д. всегда был обителью искусства.

Она ставит чашку на стол и поднимается, резко отпихнув стул коленом.

От второй чашки она отказывается. У нее все по плану, пора работать.

Расстройством движений Фельсманша напоминает Пауле птицу с подрезанными крыльями, которая тщетно пытается взлететь на карниз, изо дня в день, как только хозяева выпускают ее из клетки, предварительно заперев окна и двери.

Вполне возможно, фройляйн Фельсман находит усладу в незыблемом. Наслаждается пленом? Суетится в замкнутом пространстве. Отсутствие свободы стимулирует уход в себя. Вполне возможно, что из этого удается извлечь усладу. Только неясно для чего — для глаз или для нёба. Пауле становится страшно.

Нет, об этом он не говорит. Ни слова о контроле или о бдительном присмотре, под которым надо держать Паулу, покуда она не представит доказательств в том, что не является инакомыслящей оппозиционеркой.

Он забежал на минутку. На сей раз он — это обер-бургомистр. Пошел по стопам своего советника по культуре.

Наши новинки, сказала Паула, встретив его у стенда в отделе детской и юношеской литературы. Он листал книгу с картинками.

При виде его Пауле почему-то каждый раз приходят на ум огромные зерноуборочные машины, на которых крестьяне выезжают в поле. Дома они долго-долго выплачивали рассрочку за трактор.

Прекрасно, роняет он и едва ли не равнодушно ставит книгу на место. Потом продолжает: Кто с детства не сохранил в себе ощущения цельности и здоровья окружающего мира, тот не устоит перед реальностью.

Умолкнув, он выпячивает нижнюю губу и прикрывает ею тонкую верхнюю, в углах рта — энергичная складка. Деловой мужчина.

Нет, «Хайди» рядом с Розой Л. ставить не надо, сказала Паула, хотя Урбан еще колебалась…

До Розы он не дотрагивается, скрещивает руки на груди (он скрещивает их на груди до странности часто), отходит от стенда, чтобы полностью охватить его взглядом. Надеюсь, вам понятно, что я имею в виду, говоря о цельном и здоровом мире детства? Нельзя изображать мир этаким уродливым чудищем. Нельзя пугать ребенка.

Да кому же вздумается пугать детей?

Не надо вносить в ребячьи головы сумятицу. Дети ведь вырастут, станут взрослыми людьми.

Книги, говорит Паула, и детям служат для развития творческой фантазии и способности суждения.

С этим обер-бургомистр соглашается, но Паула понимает, что он-то имеет в виду книжки с картинками; снимая их со стенда, он непритворно восхищается яркостью красок и оформлением.

Недавнюю встречу с писателем он называет отрадным явлением. Только вот дискуссия едва не вышла из-под контроля, сетует обер-бургомистр (Урбан со свойственной ей безапелляционностью приписывает ему непомерное тщеславие и жажду прослыть авторитетом буквально во всем) и заключает: Впредь мы от дискуссий воздержимся.

Так и не прикоснувшись к Розе, он уже на пути к выходу замечает, что при отборе книг для юных читателей Пауле опять-таки надо избегать диспропорций, в наше время это самое благоразумное.

Я хочу знать о тебе все, говорит Феликс в темноте.

Не все.

Не все, то есть почти ничего.

Утопив голову в подушку, Паула смотрит на красный огонек сигнала для самолетов. Только изредка доносится шум проезжающего автомобиля.

По словам Феликса, в деревне царит кладбищенский покой. Как будто люди заползли в дома умирать. От ног к сердцу поднимается оцепенение — медленно, но верно.

Должно быть, та деревня, которую его отец во время гражданской войны [28] сровнял с землей, была точь-в-точь такой же.

У нас, объясняет он Пауле, жизнь каждого человека до сих пор тесно связана с семьей. Мы верим, что вина отца падает на сына.

А ты, ты сам веришь?

С того дня как умер Франко, отец трусливо держит на запоре все окна и двери. И я тоже боюсь, хоть и ненавижу отца. Только это не в счет.

В Германии холоднее, чем он думал. Незыблемый порядок в людских головах до крайности чужд ему. Он тянется к Пауле, нащупывает в темноте ее теплое плечо — она не отзывается. Оба долго молчат, наконец она спрашивает: Чего ты боишься?

Ты, говорю я, в сущности, эмансипированнее меня.

Нет, качает головой Паула.

Ты не связана, твержу я, то есть в конечном счете не пленница своего чувства к мужчине.

Я ей не мешаю: пусть располагается как дома. Она быстро освоилась, уяснила мою систему, знает, где найти кофе, масло, хлеб, сигареты. Когда кофе варит Паула, фильтр не рвется.

На ней мои туфли и вязаный жакет. Издали и со спины я бы даже спутала ее с собою. Только волосы другие.

Нет, я не Паула.

Поверь, говорит она, ты ошибаешься. Я никогда не стремилась к эмансипации. Осталась одна по чистой случайности — просто в нужную минуту рядом никого не было. Ну а после привыкла к независимости — стало быть, обзавелась привычками, которые для других весьма обременительны. Отдала свою жизнь на волю случая. По сути, я всегда жила как бы с краю. Даже в конце шестидесятых годов, когда казалось, что необузданный мятеж нашего поколения все-таки хоть что-то изменит, что-то сметет с лица земли, как полярную шапку, — даже тогда я держалась с краешку, а ты между тем уже подвергала себя опасности.

Написав книгу, говорю я, легче подвергнуть себя опасности, чем стоя на выдаче в библиотеке. Это заложено в самой природе вещей и вовсе не доказывает, что я была не с краю.

Задатки у нас были разные, говорит Паула. Я изначально примирилась с тем, что не устою перед требованием приспособиться.

Она наливает мне кофе, и я вдруг понимаю, что завидую ее рукам, ее черным волосам, маленькой груди, узким бедрам. Желание быть Паулой — какая нелепость! Вот если бы она опять надела на меня тапки. Взяла бы мою руку. Или обняла за плечи.