Чтение онлайн

На следующий день Джафару Аркадьевичу было предписано покинуть пост. Поговаривали, что увольнения Джафара Аркадьевича пожелал сам император, хотя официальных комментариев из дворца не поступало. Проступки студентов и работников Академии всегда карались намного строже, чем всех остальных граждан, поэтому официальной причиной назвали некомпетентность руководства, не сумевшего вовремя вычислить опасного преступника. Но, что удивительно, на защиту ненавистного поначалу директора встал весь коллектив и все студенты. И желавшие отставки Джафара Аркадьевича отступили.

Много позже – всего лишь год назад – я узнала, что именно он настоял, чтобы мне выдали диплом. Без этого вмешательства не видать бы мне заветной бумажки, как совести – фее. И средства на мой счет перевели после обучения тоже благодаря директору. Он про это не говорил. И я знаю, что не расскажет.

Джафар Аркадьевич, до сих пор поражаюсь, как могла тогда сказать вам такое, и за доброту и заботу отплатить черной неблагодарностью… Если Вы когда-нибудь прочтете эти строки, простите меня!

«Ну и вляпалась же ты, дурында!» Я немного подумала и обиделась. Просто не додумалась до чего-то более разумного. А тут директор сам дал мне в руки козырь. В конце концов, никаких прав оскорблять меня у него нет. И я не дурында, а в общем-то состоявшаяся личность, взрослый человек, отвечающий за себя и свои поступки. Ни от кого не завишу, между прочим. Червяк внутри ехидно поднял бровь, и я вновь подумала, что совершаю глупость, но было поздно.

– Во-первых, я не дурында, а во-вторых, вышло недоразумение, – на белоснежном костюме директора болталась одинокая черная пылинка, похожая на волос. Я уставилась на нее в качестве моральной поддержки: мол, и на солнце есть пятна, а наш безупречный директор имеет пыль на костюме. По-моему, логично. И так как потрясенный Джафар Аркадьевич молчал, глядя на меня – взгляд очень хорошо ощущался, – я продолжила: – И меня вызвали сюда не для того, чтобы отчитывать, как нашкодившую малолетку, а для объяснений. И объясняться я буду перед комиссией. Все им расскажу, как было. И думаю, взрослые разумные люди все прекрасно поймут, – я особенно подчеркнула словосочетание «взрослые разумные».

Холодный тон удался идеально. Я даже немного погордилась собой. Все-таки не каждый день доводится вступать в противостояние с нашим директором. А за словом он, уж поверьте, в карман не полезет. Но он в самом деле полез в карман. Не за словом, конечно, – за кусочком ткани, а потом снял очки и принялся протирать их, спокойненько так. Я рискнула поднять глаза на него и поняла, что насчет противостояния сильно ошибалась. И, кажется, меня сейчас сотрут в порошок.

Каждый студент давно знал, что Джафар Аркадьевич при всех своих добродетелях уж никак не был натурой флегматичной. Холодным и спокойным назвать его мог разве что тот, кто видел его только по телевизору или в первые дни службы. В неудачные дни директора можно было вывести из себя одним щелчком пальцев, в удачные – двумя. Но все знали: наорет, попсихует, а потом поможет. Но вот если что-то случилось, а в кабинете директора царит штиль – вот тогда дела плохи. Кажется, предназначенный мне шторм был остановлен моими же словами. Дурында и есть дурында. Прав он сто тысяч раз. Но разве могу я это признать?

Директор тем временем водрузил очки обратно на переносицу, в оправе из белого золота, похоже. Как есть пижон. Убрал в карман салфетку и уставился на кончики своих холеных пальцев.

– Вот и расскажите мне, будьте добры, Кира Валерьевна: каким образом у вас дома оказались секретные документы по делу о пропаже детей? Резонансному, прошу заметить. – К тону директора не придрался бы ни один психолог, но я уже поняла, что мне крышка, поэтому решила держать оборону до конца.

«Дурында», – пропел червяк внутри и приготовился к представлению. Я решила его проигнорировать. Но холодок внутри уже поселился.

– Это я должна отчитываться, почему сотрудники Академии делятся с посторонними людьми секретными сведениями?

– Хорошо, я тебя понял, – тон директора не изменился ни на йоту, – в комиссию так и напишем: вступила в преступный сговор с жителем Нижних Уровней, договорилась о распространении секретных сведений, в реестр вписана как потерявшая способности, но в личных целях вполне себе пользуется. Потянет лет на двадцать пять, думаю. Если повезет – на двадцать. А Азаэль… Что Азаэль? В худшем случае из Академии уволят. Да он и так тут чисто из любви к искусству. А его руководству на наши разборки начхать с высокой колокольни. Ну получит по шапке чисто для галочки. А разгребать будешь ты.

Червяк внутри икнул и спрятался. Холод разросся до размеров огромного шара.

– К-к-какие двадцать лет, Джафар Аркадьевич?

– Какие? – нежно спросил директор, воззрился на меня поверх очков, потом вскочил на ноги и оперся на стол, будто следователь на допросе, как еще стол не перевернул: – А такие, Кира Валерьевна, что светит вам теперь срок реальный со всеми вытекающими. И хорошо еще, если госизмену не впаяют, – это если сильно повезет!

Мне кажется, мои глаза готовы были лопнуть. А директор начал ходить из угла в угол, забылся, достал сигарету, потом бросил ее на пол, пнул ногой куда-то под стол.

– Как есть идиотка! Захотела поиграть в великого следователя – пришла бы ко мне! Я уже сам с комиссией договаривался бы по поводу твоих вернувшихся способностей! И, главное, меня в известность даже не поставила о том, что снова практикуешь! Я тут ни сном ни духом. В пять утра звонок из комиссии: срочно на ковер! Моя якобы потерявшая способности студентка тут, оказывается, не потеряла ничего, а работает себе. И что я мог сказать? Стоял как дурак, выслушивал все это!

– Так все ж по закону, – прохрипела я, мечтая о стакане воды, а лучше – о бокале хорошего, надежного яда. – Диплом получен, в реестр внесен, лицензия присвоена…

Директор неожиданно остановился и воззрился на меня как на умалишенную.

– Кира, – начал он таким задушевным голосом, каким разговаривают с безнадежно больными, отчего мне стало еще хуже, хотя казалось, дальше некуда, – скажи, пожалуйста, ты когда последний раз проверяла статус своей лицензии?

– После получения диплома, – буркнула я, силясь понять, к чему этот вопрос.

– А-а-а. – По лицу директора было заметно, что место на койке душевнобольных мне обеспечено. – А договор на обучение читала?

– Вообще не читала, – призналась я. – Родители подписывали, мне тогда восемнадцати не было. Но там был стандартный договор…

– Еще лучше. Так позволь мне тебя просветить, – директор взял со стола бумагу и снова сел напротив меня: – При поступлении в Академию одним из условий бесплатной учебы был пятилетний контракт после выпуска. Работать должна там, где укажет начальство, – Джафар Аркадьевич ткнул пальцем в потолок. – Если контракт расторгается досрочно, ты должна вернуть всю сумму, затраченную на твое обучение. А это, уж поверь мне, дорого.

Если до этого мне было не по себе, то сейчас натурально поплохело. Если уж директор говорит «дорого», то сумма там поистине астрономическая.

– Либо всё за не отработанные по контракту годы. В твоем случае – сумма целиком…

Джафар Аркадьевич нацарапал пару строк на бумажке и подвинул мне. Внутри меня с треском что-то оборвалось, потому что мне показалось, что он ошибся ноля эдак на три. Я нервно сглотнула и отодвинула от себя лист.

– Так вот, Кира, – продолжил директор, подождав, пока на моем лице сменится вся гамма эмоций, – в силу того, что твои способности считались утерянными по причине несчастного случая, действие контракта на тебя не распространялось, а твоя лицензия была заморожена на неопределенный срок. При возврате способностей контракт возобновляет силу. И, соответственно, ты должна либо работать, либо… – он кивнул на лист с начертанной на нем трехэтажной цифрой, – отвечать по всей строгости закона, увы.