Чтение онлайн

Точнее, он помнил, что жена его сидела вот так, прямо, держа на сгибе левой руки замотанную в пуховый платок малышку, и насупленный Коля стоял справа, уставившись в объектив, а жена ещё развернула девочку так, чтобы он мог увидеть её лицо, ведь не видел он её никогда, но вот беда, не помнил он сейчас лица их всех троих, не помнил и всё тут!

Резко вскочив, откуда и силы взялись, поднял он над головой фотоснимок, пытаясь хоть что-то разглядеть, но вокруг не было ни огонька, темень и темень, режим светомаскировки соблюдался строго, а белый снег вокруг и яркие холодные звёзды в небе ничем не могли ему помочь.

Тогда, закусив фотоснимок зубами, принялся он лихорадочно искать по карманам зажигалку, свою огромную «Катюшу», где же она, должна же быть, спичек-то нет точно, а потом, найдя и схватив её в правую руку, а фото в левую, начал он бить по кремню, стараясь добыть огонь.

Но фитиль не загорался, да и чёрт с ним, ему хватило и отсвета искр на целлулоиде, и увидел он, и вспомнил, и его как будто поленом по голове огрели, выбив оттуда всё самое плохое.

Точнее, плохое-то выбило, а вот дурное нет, и сил всё не было так же, но зато появилась дикая злоба, и стыд появился, липкий такой, плохой стыд, но больше всего захлестнула Олега страшная боязнь, что не успеют они, ведь не готово же ничего, и не сможет тогда он, Олег, защитить своих маленьких.

И что надо всем вставать, и бежать, и приниматься за работу без раскачки, без перекуров, сразу и всем, разом, и убирать снег с побитых «Илов», и дефектовать их, и ставить на ремонт, да там прорва работы! Ну и что, что будем новые самолёты получать, а эти бросать здесь, в тот же ремонт или под списание, ведь может что-нибудь случиться, плохое случиться, прямо сейчас, а у него хотя бы один «Ил» не готов!

И всё это он попытался объяснить своим самым приближённым подчинённым, что делили с ним эту землянку, ворвавшись внутрь, сбив ударом ноги с низкой печки медленно кипящий чайник и стрельнув в потолок из ТТ для убедительности, что каким-то чёртом вновь оказался у него в руке.

Подчинённые сначала обалдели, а потом, переглянувшись в клубах пара от упавшего чайника, кинулись на него все разом, не слушая сбивчивых начальственных окриков и команд, один вцепился в правую руку, в кисть с зажатым пистолетом, направляя её вверх, другой в левую руку, третий в горло, четвёртый в ноги, так что, когда на выстрел примчался встревоженный комполка, Олег уже был надёжно упакован.

— Ишь ты, ответственный какой, — кисло похвалил Олега командир, выслушав объяснения, — Что ж, могло быть и хуже. Это ещё хорошо, что его в эту сторону двинуло, а не в другую. Ладно, тащите в санчасть, пусть его врач посмотрит.

Но военврач, зануда такая, куда-то делся, и хорошо, что делся, очень даже хорошо, потому что выпоили тогда его сослуживцы взбешённому Олегу два стакана водки насильно, не дав её выблевать, и отрубился он, уложенный лицом вниз, для безопасности, и проснулся с больной, но ясной головой, а утром хмуро объяснял начальству свои выходки алкогольными излишествами.

На пьяную лавочку в то время списывали многое, списали и это, эка невидаль, в самом деле, бывало и хуже, люди тогда шли вразнос, и радовался Олег, что обманул он всех, и обещал больше никогда так не пить. Мучала его мысль, конечно, что хорошо бы было показаться психиатру, ведь есть у нас на фронтах психиатры, и работают они, мы же не немцы, мы не эти скоты, уж они-то помогают своим психам немного по-другому, но страшила Олега неизвестность и ещё останавливало нежелание получить клеймо.

А так отпустило и ладно, ушло и больше не возвращалось, хорошо же, зачем ему к врачу, ну разве что иногда, в спокойные дни, в нелётную погоду, когда все вокруг расслаблялись, то начинало Олега подтрясывать немного, и начинал чудиться ему временами, совсем-совсем редко, окровавленный клок светлых волос с кусочком кожи на пробитом бронестекле «Ила», но это прекрасно лечилось ударной работой для себя и для других, так что не о чем и говорить, такие дела.

Помню, выслушал я это тогда, сам же напросился, и даже сумел найти какие-то слова, поддержал Олега, успокоился он и поверил мне, но на этом и всё, больше мы к этому не возвращались. Ничем он меня не удивил, что-то в этом роде и ожидал я услышать, потому что много вокруг тогда было страшного горя, видел я, к сожалению, и не такое. Повалили с фронта в тыл раненые, да сильно раненые, имелись среди них контуженые, были и припадочные, но хуже всего было не это, хуже всего мне, молодому и здоровому, сидящему в безопасности, было видеть на улицах нашего мирного города женщин с потухшими глазами, детей с лицами стариков на их руках, и стариков, впавших в детство, и каждый из этих эвакуированных мог поведать мне историю во много-много-много раз хуже, чем у нашего бортинженера.

Так что Олег, по сравнению с ними, ещё легко отделался. Ну, чудится ему иногда что-то такое, ну и что с того, жить же не мешает, работать тоже, а жалость ему моя не нужна в принципе.

Тем более что всех вокруг пожалеть нельзя, но можно, например, не сидеть в тылу, обучая других, а самому пойти на фронт и тем заткнуть свою совесть. Именно так я и сказал начальнику училища, когда он в очередной раз наладился рвать мой рапорт с просьбой об отправке в боевые части, добавив только, что сегодня же пойду в самоволку, выпью водки, разобью витрину, подерусь с патрулём, для гарантии, и пойду под суд, в штрафники, но всё равно окажусь на фронте, если он мне этот рапорт сейчас не подпишет.

Но всё это было давно и, наверное, уже не с нами, тем более, и я знал это точно, Анастасия поправила голову нашему Олегу, мало того, она проветрила её и мне, так что были мы с ним психически абсолютно здоровы. Там очень всё удачно получилось с нашими смертями, деталей я знать не мог, знаний не хватало, но всё было как с той болезнью сердца, когда, чтобы его вылечить, нужно сначала это сердце остановить и запустить в работу снова, но уже правильно, вот так же и с мозгами.

Так что скандалил Олег больше по привычке, наверное, но как-то вяло и неуверенно, вот уж действительно лишь тень былого себя, а тогда, в расцвете славы, он походил на наглого трамвайного хама, с нетерпением ждущего возражений, быстрого, резкого и злого, с которым связываться — себе дороже выйдет, сейчас же можно не обращать никакого внимания на эти фантомные боли у абсолютно здорового человека, пусть его, он и сам всё понимает, и как бы даже не лучше, чем я.

Вся эта история вспыхнула и погасла в моей голове одной яркой вспышкой, оставив после себя не совсем приятное ощущение, я даже плечами передёрнул, но на этом всё и закончилось.

— А ты чего за нами ходишь? — теперь настала очередь Димы, — у тебя своих дел, что ли, нету? Или боишься, что мы без тебя не справимся?

— У меня приказ! — Дима что-то сообразил, умён был Дима, очень умён, хоть и не было в нём хитрости, правильный он был человек. — Быть с вами до вечера! Вот я и буду, понятно тебе?

— Ну и… — пожал Олег плечами, успокоившись окончательно, — ладно. Чёрт с тобой, ходи. Тем более что ты, про других не знаю, лично мне очень даже симпатичен. Ну что, пошли места занимать, товарищ капитан-лейтенант?

Но я его не слушал, я в этот момент вызывал по внутренней связи Анастасию, и слава богу, что откликнулась она мгновенно.

— Что у вас? — раздался её быстрый голос в моей голове, — что-то срочное?

— Да, — ответил я ещё быстрее, — Кэлпи зависла только что. Наглухо.

Кэлпи немного шевелилась, но это были не осознанные движения, это было что-то автоматическое, её мобильная платформа просто стремилась сейчас уйти в более безопасное место, укрыться, а вот всё то, что я мог увидеть про её состояние в своём нейроинтерфейсе, взвилось до пиковых значений и раскрасилось в красный цвет.

Олег как-то пошутил в подобной учебной ситуации недели две назад, когда мы осваивали простейший ремонт несложных агрегатов, мол — погляди в моё окно, всё на улице красно, прямо праздничная демонстрация, всюду красные флаги, вот и сейчас в моих окнах царил такой же Первомай.