Другой Ленин
Шрифт:
Выступая, Ленин никогда не всматривался в лица слушателей, а смотрел обычно куда-то поверх их голов. На вопрос, почему он так делает, отвечал: «А для того, чтобы они выражением своих лиц не могли испортить моего настроения и сбить моих мыслей. Я всегда нарочно стараюсь не смотреть на свою аудиторию, чтобы она не помешала мне изложить должным образом мои мысли».
Владимир Ильич не любил особенно долгих речей, старался по возможности выступать коротко. После революции как-то заметил: «Да я в жизни своей никогда больше часа не говорил».
Однажды он пожаловался: «Я больше не оратор. Не владею голосом. На полчаса — капут. Хотелось бы мне иметь голос Александры Коллонтай».
Нужно ли было браться за оружие?Вначале, когда Ленин стал вновь и вновь повторять, что в России возможно вооруженное восстание, даже товарищи слушали его с недоумением. Историк Михаил Покровский вспоминал: «Сколько раз мы, партийные люди, изучившие и Маркса, и историю, пожимали плечами, слушая речи Ленина. Я никогда не забуду первого своего впечатления в этом роде. Дело было в Женеве, летом 1905 г. Ленин говорил почти исключительно на тему о вооруженном восстании… Что за утописты эти заграничные лидеры, — говаривал я, идя после собрания под проливным дождем по женевским улицам, — нашего рабочего и на забастовку-то не раскачаешь, а он эка что закатывает — вооруженное восстание».
Однако к концу 1905 года народ неожиданно «созрел» для подобного лозунга. В декабре в Москве вспыхнуло восстание, город покрылся баррикадами. Но восставших разгромили верные правительству войска, прибывшие из Петербурга. «Ильич тяжело переживал московское поражение», — вспоминала Крупская.
Плеханов по итогам этих событий сделал вывод: «Не нужно было и браться за оружие». Ленин с этим категорически не соглашался. «Напротив, — писал он, — нужно было более решительно, энергично и наступательно браться за оружие». Ленин призывал «не отрекаться от восстания, как делают всякие Иуды». Он напоминал слова Карла Маркса, восхищавшегося готовностью парижан вопреки всему, безрассудно-храбро «штурмовать небо».
«Ленин остался на своем, — писал бывший большевик Александр Нагловский. — По его мнению, восстание было нужно, и прекрасно, что оно было. От своих положений Ленин никогда не отступал, даже если оставался один. И эта его сила сламывала под конец всех в партии».
«Победа? — говорил Ленин еще до начала восстания. — Да для нас дело вовсе не в победе! От моего имени так и передайте всем товарищам: нам иллюзии не нужны, мы трезвые реалисты и пусть никто не воображает, что мы должны обязательно победить! Для этого мы еще очень слабы. Дело вовсе не в победе, а в том, чтобы восстанием потрясти самодержавие и привести в движение широкие массы. А потом уже наше дело будет заключаться в том, чтобы привлечь эти массы к себе! Вот в чем вся суть! Дело в восстаньи как таковом! А разговоры о том, что «мы не победим» и поэтому не надо восстания, это разговоры трусов! Ну, а с ними нам не по пути!»
«Мужик сосет лапу».Революция пошла на спад, вовсю заработали военно-полевые суды, но какое-то время Ленин еще жил в России под чужими именами.
«Пока идет борьба, — говорил он, — а она идет, что бы вы там ни говорили, надо не ныть, а действовать».
«С легким юмором Владимир Ильич вспоминал, — писал финский социалист Густав Ровио, — как он в течение 1906–1907 гг. жил по паспорту какого-то грузина, хотя совсем непохож на грузина»… Многие большевики не хотели смириться с тем, что революция угасает, и продолжали верить в скорую победу. Ленину приходилось тратить немало сил, чтобы разубедить товарищей.
Большевик Леонид Рузер вспоминал его речь в начале 1907 года: «Пред нами предстала своеобразная фигура. Ильич был в каком-то потертом пиджаке горохового цвета, с короткими рукавами, в облезлой котиковой шапке, на шее у него был большой серый шарф, один конец которого свисал у него по груди, на ногах у него были большие резиновые ботики». Истощив свои доводы о том, что победа неблизка и потому надо использовать все легальные возможности, Ленин прибег к последнему доводу: «А посмотрите на меня! — и он юмористически сложил руки на груди: — Ну, разве я похож на победителя!»…
Осенью 1907 года Ленин заметил в одном частном разговоре: «Революция закончилась. Нового подъема революционной волны можно ожидать не раньше чем через десять лет».
«Все в России спит, — с сожалением говорил Владимир Ильич, — все замерло в каком-то обломовском сне». «На мой вопрос, — вспоминал В. Адоратский, — что он думает о будущем, когда наступит снова революция, Владимир Ильич отвечал, что «мужик сосет лапу», — когда он перестанет этим заниматься, тогда наступит революция».
Разумеется, в эти годы затишья Ленин внимательно следил за попытками премьера Петра Столыпина по-своему «обновить» Россию. Писал об этом так: «Струве, Гучков и Столыпин из кожи лезут, чтобы «совокупиться» и народить бисмарковскую Россию, — но не выходит. Не выходит. Импотентны. По всему видно, и сами признают, что не выходит. Аграрная политика Столыпина правильна с точки зрения бисмарковщины. Но Столыпин сам «просит» 20 лет, чтобы ее довести до того, чтобы «вышло». А двадцать лет и даже меньший срок невозможен в России…»
Глава 8
«Удастся ли дожить до следующей революции?»
Ленин разработал теорию революции, но сам в ней не участвовал, так как был серьезно ранен какой-то эсесеркой.
«Точно в гроб ложиться сюда приехал».За границу в 1907 году Ленин возвращался с очень тяжелым чувством. Еще в первую эмиграцию он, перефразируя слова Гоголя о «прекрасном далеке», называл свое изгнание «проклятым женевским далеком», «постылой эмигрантской «заграницей».
Теперь же Владимир Ильич признавался: «Грустно, черт подери, снова вернуться в проклятую Женеву… У меня такое чувство, точно в гроб ложиться сюда приехал». «Эмигрантщина теперь во 100 раз тяжелей, чем было до революции».
Вторая эмиграция Ленина продлилась дольше, чем первая: больше девяти лет. В 1911 году он грустно спрашивал в разговоре с сестрой Анной: «Удастся ли еще дожить до следующей революции?»… Но когда товарищи начинали ему жаловаться, он сам утешал их: «Что вы жалуетесь, разве это эмиграция? Эмиграция была у Плеханова, у Аксельрода, которые в течение 25 лет все глаза проглядели, пока увидели первого рабочего-революционера».
«Дума — для зубров».Ленин выступал за участие большевиков в выборах в Третью и Четвертую Государственную думу. Многие левые большевики считали это ненужным и вредным занятием, — ведь в обеих Думах господствовали октябристы и черносотенцы. Но Ленин считал иначе. Большевики сумели провести несколько депутатов. В последней, Четвертой Думе они имели шесть мандатов и отдельную фракцию (хотя в 1914 году, после начала мировой войны, фракцию большевиков целиком арестовали и отправили на каторгу).