Чтение онлайн

Позднее, обдумывая все это, я понял, что именно это упоминание об обезглавливании подстегнуло мою решимость огрызнуться. В свою удачу я верил куда больше, чем в собственный ум. И неужели Малабала не может сообразить, что это он ничегошеньки не понимает?

— Я не понимаю вообще ничего! — заорал я магу в ухо.

Малабала воззрился на меня со смесью жалости и все того же непонимания:

— Почему вы гиббер на меня? Просто стыд, что ваша человеческая речь совсем не похожа на ваши утонченные беседы с обезьянами.

Но мои бесконечные попытки добиться понимания были разом забыты, когда в этот самый миг обезьяны вдруг разразились чем-то, что я могу лишь описать как обезьянью версию поэтической песни, исполняемой на манер хорала:

— Уук! — обратилась ко мне первая обезьяна, когда они с товарищами закончили. — Уук скрии!

Тут на лице мага отразилось величайшее изумление:

— Теперь они поют? Как талантливы эти существа! Это небольшая песенка насчет брачной ночи, с обычными для подобных сочинений гиперболами. То есть если обезьяны способны на гиперболы. — Он помолчал, удивленно покачивая головой. — Я бы полагал, что проделать подобное просто невозможно. Разве что если у вас есть хвост. — Еще одна пауза. — Что ж, возможно, обезьяны выносливее, чем люди. Признаюсь, носильщик, с каждым мигом я все больше преклоняюсь перед вашим мужеством.

Я не мог придумать, что бы еще сказать, по крайней мере — магу. Что бы я ни пытался ему говорить, он услышит лишь то, что я произнес некоторое время назад — что бы это ни было. Если только ему не послышится, что мои слова исходят из обезьяньих уст, а их речи — из моих. Как мог я преодолеть заклятие, которого даже не понимал?

Очевидно, Малабала мне вовсе не помощник. Придется употребить еще оставшиеся у меня мозги, чтобы выпутаться из этого затруднительного положения. Одно было хорошо в этой ситуации: хуже, на мой взгляд, она стать уже не могла.

Я решил продолжить разговор с обезьяной:

— Уук! Уук уук уук уук!

— Обезьяны тоже считают эти советы смешными, — переводил Малабала под обезьяний хохот, — хотя они согласны, что ваш совет насчет использования бананов при совершении человеческого жертвоприношения заслуживает одобрения.

Да, это ничуть не улучшало ситуацию; хотя, обдумав эти слова, я понял, что Малабала, видимо, переводит что-то, на самом деле сказанное мною прежде. От этого сложного процесса у меня разболелась голова.

Каким бы ни было решение вопроса, я понимал, что оно не может основываться на одних лишь «уук». Я должен более осмотрительно смешивать звуки.

— Скрии, — начал я спокойным тоном. — Уук скрии гиббер хоо.

Малабала перевел один из обезьяньих ответов то ли на то, что я сказал, то ли на какую-то более раннюю часть этого разговора:

— Нет, обезьяны не могут взять всю команду в свидетели на свадьбе. Однако они считают, что попросить об этом было очень мило с вашей стороны.

Немного утешало лишь то, что, принесенный в жертву нечеловеческой похоти, по крайней мере всех своих спутников я избавил от подобной животной участи. Как бы то ни было, не успел я утешиться в своей мученической доле, главная обезьяна неспешно направилась к моим товарищам по путешествию и указала на Ахмеда, Джафара и торговца Синдбада на удивление человеческим жестом.

— Уук? — осведомилась обезьяна.

— Уук, — ответил я, поскольку других слов у меня не нашлось.

Малабала переводил дальше:

— Обезьяны ответили, что, видя подобную любезность у скромного человека, могут ли они поступить иначе, нежели ответить на нее такой же любезностью? Поэтому они позволят вам выбрать несколько человек для участия в свадебной церемонии.

А после этого я дал обезьяне какой-то ответ. Хотел бы я знать какой.

Первая обезьяна повернулась и оглядела мага.

— Скрии? — спросила она.

— Скрии, — подтвердил я, поскольку от меня ожидали чего-то в этом роде.

— Да, — продолжал Малабала, — трое ваших товарищей могут сопровождать вас.

Я чувствовал себя ужасно. Своим неосторожным замечанием я обрек Ахмеда, Джафара и второго Синдбада разделить мою участь. Если бы не они, я бы… да, если задуматься, не повстречайся я с ними, я бы не оказался сейчас здесь. И все же, хоть это, возможно, было бы лишь справедливо, я полагал недопустимым силой впутывать кого бы то ни было в свои дела.

Ахмед глянул на меня и пожал плечами:

— Бутерброд всегда падает маслом вниз.

Но первая обезьяна пошла дальше и остановилась перед Кинжалом, Шрамом и паланкином, скрывающим таинственную Фатиму. И теперь, по-видимому, обезьяна спросит меня, хочу я или нет взять с собой и этих троих тоже. Фатима! Сердце мое заныло при мысли, что я не только женюсь на горилле, но и никогда не увижу мою Фатиму снова. Не то чтобы, конечно, я уже видел ее всю прежде, но я лелеял в душе возможности, таящиеся в этой ручке и этом смехе. Однако я никоим образом не мог себе представить существо столь прекрасное и утонченное, как женщина в этом паланкине, на отвратительном корабле, кишащем обезьянами. И уж, по правде говоря, жалеть об утраченной компании Кинжала и Шрама я тоже не стану.

Так что на этот раз я должен дать обезьяне отрицательный ответ. Я ждал, что скажет она; что это будет — уук или скрии? Как бы то ни было, хотел бы я лучше знать, что я ответил насчет мага.

Обезьяна указала на двух мужчин и паланкин.

— Гиббер? — спросила она.

Гиббер? Что мне сказать на это? Я знал, что два «уук» означают «да», и до сих пор не имел представления о последствиях двух «скрии». Делу не помогало то, что, пока я пытался принять решение, Кинжал и Шрам грозно смотрели в мою сторону. Тем не менее любые два звука могут означать на обезьяньем языке «да». Поэтому я решил, что стоит попробовать что-нибудь совсем иное.