Чтение онлайн

Бернс был отправлен в Кабул в качестве частного лица.

Тогда же в Индиа-хауз был одобрен план резидента в Лондоне Уэйда: еще раз попытаться восстановить в Афганистане власть Шуджи. Пальмерстон считал необходимым укрепить позиции Англии на Среднем Востоке, чтобы развязать руки для активных действий на Ближнем Востоке. В Лодиане и Лахоре заключена была сделка между Шуджой и Ранджит Сингом. Шуджа уступил властителю Пенджаба Пешавар — в обмен на военную помощь в походе на Кандагар и Кабул. Английская субсидия Шудже была увеличена. Эмиры Синда под английским нажимом дали Шудже крупную сумму. Собрав на эти деньги значительное войско, с английскими и сикхскими генералами и офицерами, Шуджа из Лодиа-ны перебрался в Шикарпур, чтобы отсюда двинуться через Боланский перевал в Солимановых горах к Кандагару, а Ранджит послал свои войска к Пешавару.

Встревоженный Дост Мухаммед послал письмо к Уэйду, спрашивая, не по совету ли англичан действует Шуджа. Уэйд поспешил заверить, что Англия ни в коем случае не собирается помогать Шудже.

А капитан Бернс не спеша подвигался к Кабулу, не ведая о двойной игре. С ним были врач Джемс Джерард, землемер Мухаммед Али, учившийся в инженерном институте в Бомбее, и индус из Кашмира Мохан Лал, окончивший английский институт в Дели. Из прислуги Бернс оставил при себе только одного слугу, чтобы его и спутников считали людьми малосостоятельными. В этом он видел вернейшее средство обеспечить свою безопасность. «Меня могут схватить и продать в рабство, но никто не покусится на мои богатства, — писал родным Бернс. — Никогда не было видено более смиренного существа. Я не имею палатки, стула, стола, постели, и моя одежда стоит не более одного фунта стерлингов. Вы бы не узнали вашего сына, если бы увидели его. Моя одежда чисто азиатская, и с тех пор, как прибыл в Кабул, я изменил ее на наряд самых низших слоев народа. Моя голова выбрита, и моя борода, выкрашенная в черный цвет, горюет — как это говорили персидские поэты — о прошедшей красоте юности. Теперь я ем руками, и пальцы мои грязны, хотя я должен сказать в оправдание, что я мою их до и после еды… Часто я сплю под деревом. Я никогда не скрываю, что я европеец. Я должен приноровляться к обычаям и религии магометан, так как я теперь говорю по-персидски, как на родном языке. Народ знает меня под именем Сикиндер, это великое имя. При своей видимой бедности, я имею мешок дукатов вокруг пояса и чеки на столько денег, сколько я пожелаю получить. Я подпоясываюсь и привязываю свою саблю на всякий случай, хотя и признаю, что больше будет пользы от серебра и золота, чем от холодной стали. Когда я в компании, я кладу руку на сердце и говорю униженно хозяину дома: „Мир да снизойдет на тебя“ — по обычаю — и затем опускаюсь на землю. Такая фамильярность позволяет мне проникнуть внутрь характера народа, чего бы никогда не достиг иным путем. Я все время кажусь безразличным и разговаривающим, чтобы провести время. Когда меня спрашивают, ем ли я свинину, я, конечно, содрогаюсь и говорю, что только отверженцы совершают подобное надругательство. Да простит меня бог, ибо я очень люблю бекон, и у меня идет слюна, когда я пишу эти строки. Я хотел бы иметь его к завтраку, за который сейчас сажусь. Наш завтрак состоит из плова, овощей, тушеного мяса, варенья и заканчивается фруктами, которые здесь в изобилии. Наш стол, вы видите, не так плох, как наше одеяние, и как святые монахи, мы имеем снаружи власяницу, но лучшие вещи внутри. Однако у нас нет хорошего вина, ибо я слишком политичен, чтобы пить в магометанской стране… У меня хорошая лошадь, на случай если бы мне пришлось бежать. Весь мой богаж следует на муле, на котором сидит мой слуга».

2 мая 1832 года Бернс со своими спутниками прибыл в Кабул. Здесь он застал Иосифа Вольфа. Их свидание состоялось вечером в день приезда Бернса в доме наваба Джаббар-хана, старшего брата Дост Мухаммеда. Разумеется, не одно только восточное гостеприимство руководило навабом, но и желание держать чужестранца под вежливым присмотром.

— Я приехал, — сказал Вольф, — через Персию, Туркменские пустыни, Бухару, ханства к югу от Оксуса, и мое путешествие дополняет маршрут лейтенанта Конноли. И вот мой вывод: русские легко могут пройти через эти страны! От границ России они быстро дойдут до города Туркестан, оттуда в Коканд, затем захватят Самарканд и Бухару. И народ в этих странах, недовольный своими правителями, не сделает ни одного выстрела! Да и никто в этих местах не может противостоять хорошо дисциплинированной кавалерии и артиллерии. Далее армия может направиться к Кашгару и Кашмиру и отсюда к Лахору, где встретится с английской армией, и вопрос об Индии будет решен в зависимости от того, кто окажется сильнее…

Бернс слушал внимательно, не прерывая Вольфа, хотя далеко не во всем был с ним согласен.

— Русские возводят крепость на берегу Каспия и заводят на этом море пароходы. Поэтому им отсюда легко будет направить на Хиву достаточные силы, чтобы взять ее. Затем они захватят Балх…

— А от Балха куда? На Кабул? — не выдержал Бернс, так как Вольф подошел к пункту, по мнению Бернса, основному.

— Да, на Кабул… И если русские пообещают персам освободить их от афганского ярма, эти союзники Дост Мухаммеда перейдут на их сторону, и они через Афганистан выйдут к тому же Лахору.

— Значит, вы считаете, мы должны опереться на Дост Мухаммеда, сделать из него заслон от русских? — живо спросил Бернс.

Вольф быстро глянул на Бернса: неужто он не знает о новой авантюре Шуджи, о которой сам Вольф услышал сразу после прибытия в Кабул?

— Мне думается, — сказал Вольф, — что Дост Мухаммед в Кабуле для нас надежнее Шуджи — ибо держаться он будет только с нашей поддержкой. Впрочем, об этом рано говорить: ведь мы тут, чтобы увидеть, каков этот Дост и чего от него можно ждать.

Бернс не мог не согласиться с этими словами Вольфа, и они условились вернуться к этому важнейшему вопросу после встречи с Дост Мухаммедом и ознакомления с положением в Кабуле.

Прием у правителя Кабула состоялся вечером 4 мая. Дост Мухаммеду было в то время около сорока лет. Он отличался высоким ростом, слегка сутулился, имел крепкие мускулы. Чертами лица он напоминал римлянина: нос — ровный, прямой, длинный; лоб — открытый, выпуклый, резко очерченный; глаза — серые, небольшие, но пронзительные.

Однако рот Дост Мухаммеда был велик и полон плохих зубов, губы умеренно толсты, уши оттопыренные.

На нем было нечто вроде кафтана, по персидскому обычаю обрезанного ниже груди, открывавшего рубашку из красного гератского шелка. Поверх был широкий, развевающийся плащ с длинными рукавами, перехваченными у запястий. Швы, прошитые золотой нитью, золотой галун, в вершок шириной, украшали края одежды, плечи, спина и руки до середины были убраны вышитыми золотом цветочными узорами. Голову украшал тюрбан — из английского белого легкого муслина шириной в ярд и длиной в двенадцать ярдов, и сзади спускались два конца длиной в три ярда каждый из тонкой хлопчатобумажной ткани.

Вот как описывал Бернс эту первую свою встречу с Дост Мухаммедом:

«Дост Мухаммед принял нас чрезвычайно милостиво: он встал, когда мы вошли, приветствовал на персидском языке, пригласив сесть подле себя на бархатные ковры, уверял, что был рад видеть нас в своих владениях, ибо уважает нашу нацию, несмотря на то, что ему редко случалось видеть англичан. Я отвечал ему со всею возможною учтивостью, хвалил кротость его управления и покровительство, которым он ограждает купцов и путешественников. Общество состояло еще из шести или восьми сановников и из трех сыновей начальника. Мы все сидели в небольшой, но опрятной зале, не имевшей никакого убранства, кроме ковра. Разговор этого вечера был самый разнообразный и сосредоточивался на таком множестве предметов, что я затрудняюсь передать его: таковы были сведения, ум и любопытство, выказанные правителем. Ему очень хотелось знать состояние Европы, число ее государств, отношения, в которых они находятся одно к другому. Потом он просил меня дать ему понятие о доходах Англии, о том, как они собираются, как приводятся в исполнение законы и каковы произведения ее почвы. Я дал ему, краткое объяснение, и он сказал, что при таком управлении всегдашние успехи наши нисколько не удивительны, ибо мы взимаем подати с народа только для покрытия долгов и расходов государства. „Поэтому ваши богатства, — прибавил он, — получаются из Индии“. Я уверил его, что доходы этой страны расходуются в ней самой и что единственные выгоды, которые мы от нее получаем, состоят только в том, что она представляет обширный рынок для нашей торговли и что единственное богатство, вывозимое оттуда в Англию, ограничивается несколькими сотнями тысяч фунтов стерлингов и тем, что из нее вывозят с собою офицеры нашего правительства. Он также спрашивал о состоянии магометанских государств в Индии и о действительной силе Ранджит Синга; но не хотел верить, что мы не домогаемся его владений, и желал знать, не имеет ли магараджа каких-нибудь видов на Кабул. От этих предметов он перешел к тому, что собственно касалось до меня самого: спрашивал, почему я оставил Индию и зачем переменил одежду. Я отвечал, что, имея сильное желание посмотреть чужие края, я теперь ехал через Бухару по направлению к Европе и переменил свою одежду только для того, чтобы азиаты не указывали на меня пальцами, но что я никак не хотел скрывать ни от него, ни от других правителей того, что я англичанин, и к. этому прибавил, что мое применение к азиатским обычаям много способствовало удобствам моего путешествия. Правитель в милостивых выражениях одобрил мой план и перемену одежды.

После этого Дост Мухаммед-хан обратился к г. Вольфу и спрашивал о его приключениях. Прежде, нежели мы вышли из дворца, правитель сделал дружеское предложение помогать нам в путешествии и обещал дать письмо к начальникам на Оксусе и к бухарскому государю. Он просил нас посещать его во время пребывания в Кабуле, ибо ему нравились наши рассказы о других странах, и уверял, что во всякое время ему будет приятно видеть нас. Мы расстались с Дост Мухаммедом в полночь, совершенно довольные его приемом и обращением».

Из Кабула Бернс писал матери 10 мая 1832 г.: «Кабул есть город деятельный и многолюдный. Он имеет шестьдесят тысяч жителей. Шум после полудня иногда бывает до того велик, что на улицах трудно расслышать слова товарища. Большой базар состоит из красивой аркады, имеющей почти 600 футов в длину и 30 в ширину; он разделен на четыре равные части, кровля его выкрашена, над лавками помещаются жилища некоторых купцов. План, по которому он сооружен, очень хорош; но фонтаны и водоемы, составляющие его принадлежности, теперь запущены и заброшены.

Путешественник невольно удивляется богатству шелковых и других тканей и товаров, разложенных под навесами базара. Вечером, когда каждая лавка освещена повешенною перед входом лампою, он представляет очень любопытную картину, и весь город кажется иллюминованным. Нельзя не обратить внимания на множество лавок с сушеными плодами, которые всегда красиво в них раскладываются. Здесь есть также лавки с живностью, где почти во всякое время можно достать дупелей, диких уток, куропаток, куликов и другую дичь. Башмачные лавки, так же, как и лавки торговцев посудою, убраны необыкновенно опрятно. Каждая отрасль торговли имеет свой базар, где господствует постоянная деятельность. Пред лавками хлебников постоянно теснится толпа людей, ожидающих хлеба; его пекут здесь, прилепляя к стенкам печей. Кабул славится своими кабобами, т. е. мясными кушаньями, необыкновенно вкусными: немногие из жителей готовят их у себя на дому. В самых многолюдных частях города видны сказочники, занимающие праздно шатающихся людей своими рассказами; там же встречаются дервиши, прославляющие деяния пророков.