Чтение онлайн

«Он сегодня весь день был совсем нормальным, очень веселым. Я даже убедила его покататься на скейте. Ты же помнишь, что он это дело любил, – писала она как раз накануне ультиматума. – Он сначала думал, что у него ничего не выйдет, потому что он все забыл, а потом радовался, потому что все у него получалось. Но вечером он вдруг изменился. Я спросила, что случилось, а он сказал только одну фразу: «Я хочу вернуться, но не могу, боюсь даже думать о возвращении!» А потом заперся на два часа в ванной».

Витя обещал не вредить себе, обещал говорить, если у него будут такие мысли, но всякий раз, когда его взгляд становился пустым, все понимали, что он может просто покончить с собой, несмотря на психотерапию, гормоны и антидепрессанты.

«Я хочу домой, но мне яиц не хватает вернуться», – писал Витя в чат друзьям, и было не ясно, как на это реагировать.

«Ну так правильно, одно же тут осталось. Приезжай!» – отвечал ему Сергей. Он один как-то ухитрялся не подбирать слова, а нести все ту же свою вечную фееричную чушь.

Кирилла от таких шуток передергивало, но Витя вроде не обижался, а просто отвечал:

«В этом и проблема».

«Значит, надо привезти тебе немного яиц», – шутил Сергей, пытаясь сохранить беседу в рамках шутки любой ценой. Он был готов писать что угодно, только бы Витя не нарушал больше тишину чата коротким вопросом:

«Что будет, если я выйду из окна?»

Витя не шутил, когда писал что-то подобное, и все это понимали, особенно Кирилл. Хотя ему трудно было поверить, что Вити, с которым он дружил еще в школе, – больше нет. Того сильного, умного, уверенного в себе парня с острым умом не стало. На его месте был кто-то другой, и это уже навсегда.

«Они сломали ему жизнь», – понимал Кирилл, но все еще верил, что Вите можно помочь:

«Когда все изменится, когда его заявления перестанут игнорировать, когда начнут искать тех, кто с ним это сделал, ему обязательно станет легче! Станет легче, если мы привезем его сюда и проведем по всем этим улицам без сопровождения бусов и автозаков!»

Он в это верил. Он за это был готов драться, потому не стал слушать Артура, не вышел из колонны, а ускорял шаг, чуть отрывался от Сергея.

Когда в кармане снова вибрировал телефон, он только злился.

«Иди ты к черту!» – подумал Кирилл, сделал еще два шага и едва не оглох от внезапного взрыва.

Дым и звон в голове лишили его способности воспринимать реальность. Он оказался не готов к подобному. Столько раз об этом говорил, пытался как-то к этому подготовиться, а в итоге испугался и потерял ориентацию, словно оглох и ослеп в одно мгновение.

– Они могут начать стрелять на поражение, – не один раз говорил Артур, вместо «удачи». Кирилл с ним соглашался, понимал, что это может случиться, но что в толпу снова полетят свето-шумовые гранаты, что полетят они сейчас, полетят в него, – был не готов принять.

Он замер всего на одно мгновение, и его тут же сбили с ног.

– Руки за голову, мордой в землю! – рявкнул на него кто-то, пнув тяжелым берцем в бок.

Он подчинился. Не от страха, а от оглушенности, от беспомощной неспособности сделать что-то еще. Ничего кроме асфальта он и не мог разобрать. Глаза слезились, горло душил кашель, а кто-то все кричал, поставив ногу ему на плечи.

Сергей потом говорил, что видел, как его взяли, но ничего уже не мог сделать.

– Я в дыму тебя потерял на полминуты. Этого было достаточно, ну а потом…

Сергей явно виноватым себя чувствовал, что смог уйти, а друг нет, но на самом деле он поступил правильно, когда ушел, не пытаясь отбить Кирилла. У него все равно бы ничего не вышло. Его бы просто задержали. И какой в этом смысл? Чтобы в камере было веселей? Так никто же не даст гарантии, что в одной камере будут.

Кириллу не повезло. Его поймали, за шкирку подняли, швырнули в бус, велели стоять на коленях, не поднимая головы, потом из буса, как скот, перегнали в автозак пинком, из автозака – с матом в РУВД «мордой» в стену, словно он какой-то преступник.

«А ведь это даже не в август», – думал тогда Кирилл.

Мысль о том, что в августе было хуже, помогала, а потом становилось до нелепости странно, когда в РУВД вдруг появлялись вежливые сотрудники, спрашивающие, есть ли у них медицинские маски, разрешающие посидеть, покурить, без крика способные отвести в туалет. Как будто из автозака он попал в цивилизацию. Только лицемерную до одури, потому что протоколы были у всех как под копирку, хорошо хоть улица, на которой их задержали, была верной – Орловская, а что были взрывы, что на них налетали из дыма, что били, вминали в асфальт и оскорбляли – это не важно. В протоколе было написано, что он шел по дороге с флагом, а вежливые сотрудники подошли и задержали.

– Подписывай, – велели ему, и Кирилл, подумав немного, подписал. Спорить он не видел смысла. Протокол все равно был и останется бумажкой, в которой без знаков препинания написано:

«Кричал Жыве Беларусь без разрешения».

Только на основании этой бумажки его будут судить. Оставалось узнать где: в Жодино или в Минске – но повлиять на это он никак не мог.

– Этого, этого и вот этого, а, ну еще тех двоих, – ткнул в них пальцем майор, прежде чем их запихнули в автозак и увезли, теперь уже на Окрестина.

– Ну все, нам всем теперь сутки выпишут, – сказал ему товарищ по несчастью уже в камере ИВС.

Кирилл понимал, о чем он. Тогда все было просто. Задержанных в воскресенье на марше делили на две группы. Одних отправляли на Окрестина, других в Жодино. Потом всех судили. Жодинским давали штрафы и отпускали, освобождая камеры для тех, кого потом этапом из Окрестина пришлют срок отбывать.

«Зато бастовать будут недели две», – подумал Кирилл, совершенно ничего при этом не чувствуя.

– Да ладно, парни, все хорошо будет! – говорил один из его сокамерников, такой же неугомонный, как Сергей. – Завтра забастовка. Пару дней – и она охватит всех, а там и нас отпустят!

Он, кажется, в это верил. Кирилл снисходительно улыбался, но втайне надеялся, что этот безумец прав.

Только надежда эта растаяла, когда он смотрел на небо в клеточку во время единственной прогулки в Жодино. [22] Он был там в полной изоляции: без нормального сна, новостей, писем и передачек.

Его этапировали как раз в среду, [23] и Машка, хоть и сидела наготове, не смогла ничего передать. Она приехала, она плакала, но ответ был один: