Чтение онлайн

Все вышесказанное определяет естественные отношения духовного владычества и светской власти; если бы всегда и везде соблюдались данные отношения, никакой конфликт не мог бы разгореться между этими двумя властями, поскольку каждая занимала бы место, полагающееся ей в силу иерархии функций и людей, иерархии, которая, и мы еще раз это подчеркиваем, строго соответствует самой природе вещей. К сожалению, в действительности далеко не всегда сохраняется подобное положение вещей, и естественные отношения не только очень часто не признаются, но даже опрокидываются; по этому поводу прежде всего важно отметить, что очень серьезная ошибка заключается уже хотя бы в том, что светская и духовная власти рассматриваются как соотносительные и взаимодополняющие, при этом совершенно не учитывается тот факт, что светская власть неизбежно должна находить свой принцип во власти духовной. Эта ошибка совершается тем более легко, поскольку, как мы уже на это указывали, подобное мнение о взаимодополняемости двух властей имеет право на существование с какой-то точки зрения, по крайней мере, в состоянии разделения двух властей, когда одна находит в другой не свой высший и предельный принцип, но лишь принцип сиюминутный и относительный. Таким образом, и мы уже обращались к этому, говоря о знании и действии, [63] данная взаимодополняемость является не ложной, но только лишь недостаточной, поскольку соответствует точке зрения, являющейся чисто внешней, каковым, собственно, является и само разделение двух властей, ставшее неизбежным в мире, в котором единственная и высшая власть более недоступна обыкновенному человеку. Можно также сказать, что в момент разделения власти сначала неизбежно предстают в своем естественном отношении субординации, и их соотносительная позиция может проявиться лишь в дальнейшей стадии нисходящего движения исторического цикла; этой новой фазе, в частности соответствуют определенные символические выражения, которые особенно подчеркивают именно аспект взаимодополняемости, несмотря на то, что более правильным было бы все-таки еще отмечать моменты субординации. Таковой, в частности, предстает хорошо известная, но непонятая на Западе, притча о слепом и паралитике, которая, на самом деле, представляет в одном из своих основных значений отношения активной жизни и жизни созерцательной: слепой — это действие, предоставленное самому себе, неподвижный паралитик — это внешнее отображение незыблемости, присущей знанию. Точка зрения, свойственная взаимодополняемости, символизируется в данном случае взаимопомощью двух людей, каждый из которых дополняет своими собственными возможностями то, чего не хватает другому; если источник этой притчи или, по крайней мере, ее конкретное истолкование в данном случае [64] соотнести с конфуцианством, то нетрудно понять, что в реальности оно должно ограничиться этой точкой зрения уже в силу того, что принадлежит собственно человеческой и социальной сфере. По этому поводу мы должны также отметить, что в Китае разделение даосизма, то есть собственно метафизической доктрины, и конфуцианства, доктрины социальной, которые, впрочем, происходят из одной интегральной традиции, представляющей собой их общий принцип, в точности соответствует разделению духовного и светского; [65] важно добавить, что принцип “не-действия” с точки зрения даосизма в полной мере объясняет для внешнего наблюдателя [66] символику, используемую в данной притче. Однако необходимо четко осознавать, что в союзе двух людей направляющую роль играет паралитик и что само его положение — сидя на плечах слепого — символизирует превосходство созерцания над действием, превосходство, которого в принципе не мог отрицать даже сам Конфуций, как об этом свидетельствует рассказ о его беседе с Лао-цзы, сохраненный для нас историком Сымой Цянем; Конфуций признавал, что он не был “рожден в знании”, то есть не достиг знания par exellence, которое принадлежит уровню чистой метафизики и которым, как мы об этом говорили выше, обладают собственно, в силу своей природы, носители истинного духовного владычества. [67]

Кроме ошибочного рассмотрения духовного и светского как просто соотносительных понятий, существует еще одна, гораздо более серьезная ошибка, которая состоит в попытке подчинить духовное светскому, то есть, иными словами, подчинить знание действию; эта ошибка, полностью опрокидывающая естественные отношения, соответствует тенденции современного западного мира и обусловлена, очевидным образом, интеллектуальным упадком, приближающимся к своему завершению. Впрочем, в наши дни многие заходят в этом отношении еще дальше, вплоть до полного отрицания значимости знания как такового и, как следствие, поскольку речь идет о взаимосвязанных вещах, до полного и очевидного отрицания любого духовного владычества; эта последняя степень вырождения, ставшая следствием превосходства низших каст, является одним из наиболее характерных признаков последней фазы Кали-Юги. Если рассматривать, в частности, религию, поскольку она является специфической формой, которую принимает духовное в западном мире, опрокидывание связей может быть выражено следующим образом: вместо того, чтобы рассматривать социальный уровень как целиком происходящий из религии, ей подчиненный и находящий в ней свой принцип, как это было в Христианстве в средние века и как это есть сейчас в Исламе, который можно было бы сравнить, по крайней мере в этом отношении, с Христианством, сегодня в религии хотят видеть лишь только один из множества элементов социального уровня; тем самым духовное порабощается или даже поглощается светским, что ведет к полному отрицанию духовного, то есть к его неизбежному концу. На самом деле, подобное рассмотрение вещей обязательно приводит к “гуманизации” религии, в данном случае под этим термином мы подразумеваем обращение с религией как с фактом собственно человеческим, принадлежащим к социальному или, лучше, “социологическому” уровню для одних и психологическому — для других; по правде говоря, это, собственно, уже не религия, поскольку истинная религия всегда несет в себе нечто “сверхчеловеческое”, утрата которого выводит нас за рамки области духовного, поскольку, в реальности, светское и человеческое по сути идентичны, как мы уже объяснили это выше; именно это неявное отрицание религии и духовного, какими бы ни были его проявления, действует таким образом, что явное и бесспорное отрицание будет уже не столько установлением нового положения вещей, сколько признанием свершившегося факта. Таким образом, нарушение отношений светского и духовного напрямую подготавливает и несет в себе, по крайней мере потенциально, отмену высшего порядка, так же как восстание Кшатриев против владычества Брахманов подготавливает и, так сказать, предопределяет приход к власти низших каст; те, кто следовал за нами в данных рассуждениях, без труда поймут, что это сближение представляет собой нечто большее, чем простое сравнение.

Практически у всех народов в разные исторические эпохи, и наиболее часто по мере приближения к нашему времени, носители светской власти стремились, как мы уже сказали, освободиться от любого высшего владычества, претендуя на то, что источник их власти заключен в них самих, а также полностью разделить, если не подчинить, духовное светскому. В этом “неповиновении”, если брать этимологический смысл слова, существует несколько подуровней, последние из которых, как мы указали на это в предыдущей главе, наиболее бросаются в глаза; положение особенно обострилось в современную эпоху, нам кажется, что никогда еще раньше соответствующие концепции не были настолько объединены с общим менталитетом, как это происходит в последнее время. По этому поводу, в частности, можно напомнить еще раз то, что мы говорили об “индивидуализме”, рассматривая его как характерную черту современного мира: [68] функция духовного владычества является единственной, связанной с над-индивидуальной областью; как только перестает признаваться это владычество, тут же логически появляется индивидуализм, по крайней мере как тенденция, если не как вполне определенное утверждение, [69] поскольку все остальные социальные функции, начиная с “правительственной”, принадлежащей светской власти, представляют собой явления собственно человеческого уровня, а сам индивидуализм это не что иное, как сведение целой цивилизации до уровня отдельных человеческих элементов. Равным образом, как мы указали выше, обстоит дело с “натурализмом”: только духовное владычество, ибо оно связано с метафизическим и трансцендентным знанием, обладает истинно “сверхъестественным” характером; все же остальное принадлежит к естественному, или “физическому”, уровню, как мы отмечали это, говоря о типе знания, которое во всех традиционных цивилизациях является уделом Кшатриев. Кроме того, индивидуализм и натурализм достаточно тесно связаны, поскольку, в сущности, они представляют собой лишь два аспекта, которые, соответственно, принимает одна и та же вещь, в зависимости от того, рассматривается ли она по отношению к человеку или по отношению к миру; обобщая, можно отметить, что “натуралистические” или антиметафизические учения появляются в тот момент, когда элемент, представляющий светскую власть, получает в цивилизации преимущество над элементом, который представляет духовное владычество; мы в скором времени приведем этому пример, заимствованный из истории Буддизма. [70]

На самом деле, в той же Индии Кшатриев в какой-то момент перестало удовлетворять второстепенное положение, которое они занимали в иерархии социальных функций, хотя это положение подразумевало исполнение всей внешней видимой власти; они восстали против духовного владычества Брахманов и захотели избавиться от любого рода зависимости от них. Тем самым история дала исчерпывающее подтверждение всему тому, о чем мы говорили выше: светская власть начинает саморазрушаться с момента непризнания своей подчиненности духовному владычеству, поскольку, как все, что принадлежит миру изменения, она не является самодостаточной, ибо любое изменение немыслимо и противоречиво без некоего незыблемого принципа. Любая концепция, которая отрицает незыблемое, помещая человека полностью в «будущее», неизбежно заключает в себе элемент противоречия; подобная концепция является в высшей степени антиметафизической, поскольку область метафизики это собственно область незыблемого, то есть того, что находится вне природы и «будущего»; подобную концепцию можно было бы также назвать «временной», подчеркнув тем самым, что она основана исключительно на точке зрения преемственности; более того, необходимо отметить, что само слово «временный», применяемое по отношению к власти, служит для того, чтобы указать на тот факт, что эта власть не распространяется за рамки мира преемственности, то есть всего, что подвержено изменению. Современные «эволюционистские» теории в их различных вариантах не являются единственным примером данного заблуждения, заключающегося в том, что любая реальность всегда рассматривается по отношению к будущему, хотя они вносят некоторый специфический элемент, выдвигая идею «прогресса»; теории подобного рода существовали еще в античности, например в Древней Греции, то же самое относится и к Буддизму. [71] Так, в Индии Буддизм стал одним из основных проявлений восстания Кшатриев наравне с предшествовавшим ему, хотя и не столь широко распространенным, Яинизмом, с которым Буддизм имеет много общего, что легко объясняется их историческими связями. [72] Известно, что Шакья-Муни, основатель Буддизма, принадлежал к касте Кшатриев, однако похоже, что никому даже не приходило в голову сделать из этого надлежащие выводы. На самом деле, нельзя понять истинный характер этого гетеродоксального учения, не принимая во внимание данный факт. Действительно, все вышесказанное позволяет увидеть совершенно прямую связь, существующую между отрицанием любого незыблемого принципа и отрицанием духовного владычества, между сведением любой реальности к «будущему» и утверждением превосходства Кшатриев; необходимо добавить, что подчиняя существо целиком изменению, тем самым его сводят к индивидууму, ибо все то, что позволяет подняться над индивидуальностью и является трансцендентным по отношению к ней, представляет собой лишь недвижимый принцип существа, который категорически отрицается Буддизмом; таким образом, достаточно четко проявляется солидарность в этом вопросе натурализма и индивидуализма, о которой мы не так давно говорили. [73]

Итак, восстание переросло свою цель, однако Кшатрии были не в состоянии остановить движение, развязанное ими, в тот момент, из которого можно было бы извлечь наибольшую выгоду, чем, в свою очередь, и воспользовались низшие касты; данная ситуация легко объяснима: вступив на наклонную поверхность, невозможно не пройти по ней до конца. Буддизм был учением не только революционным как социально, так и интеллектуально, но и истинно анархичным, поскольку дошел до полного отрицания различия каст как основы любого социального традиционного порядка; идея отрицания, направленная в первую очередь против Брахманов, не замедлила обернуться против самих же Кшатриев. В самом деле, отрицание принципа иерархического деления общества делает невозможным для отдельно взятой касты сохранение превосходства над другими кастами, поскольку исчезают основания для подобных притязаний с ее стороны; в этих условиях кто угодно может претендовать на обладание равными, если не большими, правами на власть в том случае, если он обладает силой, достаточной для ее захвата и дальнейшего использования; и тот факт, что данный вопрос начинает решаться лишь наличием или отсутствием чисто физической силы, является бесспорным указанием на то, что физическая сила неизбежно должна в высшей степени присутствовать в элементах, которые одновременно наиболее многочисленны и, в силу выполняемых ими функций, наиболее далеки от какого бы то ни было серьезного отношения к вопросам духовности. Таким образом, отрицание кастового деления открывает дверь любого рода узурпации; разве не возгордились представители низшей касты, Шудры, своей силой и не поспешили установить владычество, пусть и достаточно краткое, династии Maurya? Основатель этой династии — Шандрагупта — по происхождению принадлежал к Шудрам; он сам и его сын Биндушара, казалось, были прежде всего приверженцами Яинизма; однако следовавший за ними Ашока, который распространил свое владычество на территорию всей Индии, придерживался уже канонов Буддизма, получившего более широкое распространение. Таким образом, логика развития событий привела к "ответному удару" — Кшатрии утратили власть, которая до сих пор принадлежала им на законных основаниях, ими же самими и попранных. [74]

Тут же необходимо добавить, что конец этой истории еще раз показывает, что триумф беспоряка не может длиться вечно: династия Maurya не пережила Ашоку; будучи всего лишь творением одного человека и не поддерживаемая ни одной реальной традиционной силой, способной гарантировать ее постоянство, по крайней мере относительное, эта династия была эфемерной, как, собственно, все, что не отражает ничего высшего в индивидуальном. Что же касается Буддизма, то после падения власти Ашоки, на время правления которого пришелся его расцвет, влияние Буддизма очень быстро свелось практически к нулю; более того, вряд ли стоит говорить, что даже в эту эпоху наивысшего расцвета влияние Буддизма распространялось далеко не на всю Индию, как часто принято считать на Западе, где охотно преувеличивают важность этого гетеродоксального учения, возможно, в силу более или менее осознанной симпатии к его основным тенденциям.

По прошествии нескольких веков Буддизм был полностью вытеснен из страны, ставшей его колыбелью, он исчез, оставив после себя лишь покинутые храмы; [75] одним лишь усилием традиционного разума Индия вновь возвращается к брахманизму; таким образом, с доктринальной точки зрения, последнее слово осталось за ортодоксальной силой, а с точки зрения социальной — за духовным владычеством. Что же касается других стран, в которых Буддизм получил распространение, то на их территории он смог удержать свои позиции лишь видоизменившись почти до неузнаваемости и в каком-то смысле утратив свой гетеродоксальный характер; это «исправление» произошло вследствие замены ряда собственно буддистских форм традиционными элементами, и в некоторых случаях, как, например, на Тибете, происхождение этих элементов было именно брахманическое: бесспорно, судьба сыграла странную шутку с учением, порожденным антитрадиционной и антибрахманической революцией, и этот факт еще раз доказывает, что в мире нет силы, которая в итоге оказалась бы выше истины.

С другой стороны, события, о которых мы только что рассказали, напоминают еще об одной достойной внимания вещи: за всю историю Индии было предпринято лишь три попытки ее политического объединения и все три были «не-индийскими» по своей сути. Первая попытки принадлежала Ашоке, который опирался на Буддизм, две остальные представляли собой иностранное вмешательство: монгольской империи — в древности и Англии — уже в наше время. Эти три попытки объединяло абсолютное непонимание истинной природы индийского единства, которое в первую очередь является единством традиционным, то есть духовным и вневременным, и в силу этого гораздо более реальным, действенным и стабильным, чем внешнее единство, навязываемое «централизованными» правительствами. Это также еще раз говорит о том, что временная «централизация» в рамках какой-то цивилизации является, как правило, следствием конфронтации с духовным владычеством, влияние которого пытается нейтрализовать, заменяя его своим, светская власть; подобная ситуация сложилась в свое время и в Европе в связи с конституцией «национальностей»: вот почему «феодальная» форма, в рамках которой Кшатрии могут наиболее полно осуществлять свои естественные социальные функции, является в то же время и наиболее подходящей формой для регулярных организаций любой традиционной цивилизации.

Иногда говорят, что история повторяется. На наш взгляд это в корне ошибочное мнение, ибо в мире нет ни двух людей, ни двух событий, которые были бы абсолютно идентичны — в противном случае, совпадая во всех отношениях, они настолько сливаются, что в итоге перед нами предстают не два отдельных, а одно и то же событие, не два различных, а один и тот же человек. [76] Повторяемость идентичных возможностей заключает в себе некое противоречие, а именно идею об ограниченности всеобщей и универсальной возможности, которая, как мы уже самым подробным образом объяснили ранее, [77] позволяет опровергать такие теории, как теория «реинкарнации» и «вечного возвращения». Существует также прямо противоположное, хотя и не менее ошибочное мнение, согласно которому все исторические факты рассматриваются как не имеющие ничего общего и абсолютно не схожие между собой. Истина как обычно находится где-то посередине: всегда есть сходство в одном отношении и отличие в другом. Равно как и в природе, во всех областях жизни существуют некие типы, другими словами, некие явления, которые являются выражением одного и того же закона в разных обстоятельствах. Именно поэтому встречаются сходные ситуации, которые, если, отбросив различия, принимать во внимание лишь моменты сходства, могут вызвать иллюзию повторения. В действительности различные исторические периоды ни при каких условиях не могут быть идентичными, между ними, как собственно и между космическими циклами или же человеческими состояниями, можно лишь находить сходство или же проводить аналогии; и как отдельные люди в силу определенного «набора» модальностей, свойственного их природе, так и целые народы и цивилизации могут проходить через сходные этапы развития.

Таким образом, как мы уже отмечали выше, несмотря на очень большие различия можно найти бесспорное сходство (что возможно еще никогда не делалось) между социальным устройством Индии и социальным укладом средневекового Запада. Между кастами в Индии и классами на Западе существует отнюдь не полное совпадение, а лишь сходство, которое тем не менее является очень важным, поскольку оно с полным на то основанием может служить доказательством того, что все истинно традиционные социальные институты, имеют одну и ту же основу и различаются в сущности лишь внешними признаками, появляющимися в процессе адаптации к определенным условиям времени и места. Однако, просим отметить, что вышесказанное отнюдь не подразумевает того, что мы придерживаемся теории, согласно которой в ту эпоху произошло полное заимствование Западом индийских традиций, что само по себе представляется маловероятным; мы лишь хотим сказать, что на лицо факт двойного приложения одного и того же принципа, и, в сущности, лишь это имеет значение, по крайней мере, с той точки зрения, которую мы изложили выше. Тем самым мы еще раз возвращаемся к вопросу об общем источнике, искать который имеет смысл лишь обратившись к далекому прошлому. Этот вопрос имеет прямое отношение к вопросу о связи и последовательности различных традиционных форм, начиная с великой первоначальной традиции, и представляет собой, как это не трудно понять, очень сложную и многогранную проблему. Мы указываем здесь на такую возможность лишь потому, что не думаем, что можно найти объяснение столь полному сходству вне последовательной и регулярной передачи традиции, а также потому, что в период средневековья мы встречаем множество других сходных черт, ясно указывающих на то, что в то время на Западе еще существовала тесная связь, очевидная, по крайней мере, для некоторых, с истинным "центром мира", единым источником всех ортодоксальных традиций, которая к сожалению, была утрачена в современную эпоху.

В европейской истории, начиная со средних веков, мы также находим аналогии восстанию Кшатриев. Наиболее четко это проявляется во Франции, где начиная с Филиппа Красивого (которого без сомнений можно считать одним из первых «авторов» искажения традиции, характерного для современной эпохи), королевская власть стремится к независимости от духовного владычества, сохраняя чисто внешне видимость изначальной подчиненности, примером чего, в частности, является процедура коронации. «Законники» Филиппа Красивого были уже задолго до «гуманистов» эпохи Возрождения истинными предтечами «секуляризации». Именно в эту эпоху, то есть в начале XIV века, происходит разрыв западного мира с истинной традицией. В силу различных причин, перечисление которых заняло бы сейчас слишком много времени и которые, собственно, были уже изложены нами ранее, [78] мы считаем, что именно гибель ордена Тамплиеров стала отправной точкой этого разрыва. Напомним только, что именно тамплиеры служили связующим звеном между Западом и Востоком; на Западе же, в силу своего двойственного религиозно-военного характера, орден Тамплиеров стал средством единения светского и духовного начал, более глобально эту двойственность можно рассматривать как знак максимальной близости к общему источнику двух властей. [79] Можно, конечно, попытаться возразить, что этот разрыв, вершившийся по воле короля, был реализован, по крайней мере, с согласия Папства; на самом же деле, он был навязан Папству, что отнюдь не одно и то же. Таким образом, нарушив естественные связи, светская власть начинает с этого момента заменять собой власть духовную, стремясь к политическому единовластию. Без сомнения нам могут возразить, что сам факт того, что духовная власть допустила свое подчинение власти светской доказывает то, что она уже была не способна занимать господствующее положение, а ее представители уже не осознавали в полной мере ее трансцендентный характер. Подобное замечание без сомнения справедливо и именно этим объясняются и оправдываются грубые, иногда доходящие до оскорблений, нападки, которые позволял себе высказывать в отношении церкви в ту эпоху Данте. Однако, как бы то ни было, духовная власть тем не менее продолжает находиться над властью светской, давая некое оправдание законности последней. Представители светской власти как таковые были не в состоянии определить, насколько духовная власть, соответствовавшая определенной традиционной форме, к которой они принадлежали, обладала ее полнотой; они были не способны к этому уже по определению, в силу которого их власть была ограничена внешней сферой; но какова бы ни была эта власть, не признавая данную субординацию, они тем самым ставили под вопрос законность своего собственного положения. Кроме того, необходимо проводить очень четкое разграничение между вопросом о том, что представляет собой духовная власть в тот или иной момент, и вопросом о ее отношениях с властью светской. Второй вопрос совершенно не связан с первым, имеющим отношение лишь к тем, кто выполняет или же призван выполнять функции духовного порядка. И даже если эта власть в результате ошибки своих представителей окончательно утратила «дух» своего учения, тот факт, что она продолжает сохранять «букву» и внешние формы этой доктрины дает ей необходимые и достаточные основания для утверждения своего владычества над властью светской, [80] ибо это превосходство связано с самой сущностью духовной власти и принадлежит ей до тех пор, пока она продолжает существовать, пусть даже и в значительной степени ослабленная, ибо даже малейшая частичка духовности несравненно превосходит все относящееся к светскому порядку. Из этого следует, что духовная власть может и должна всегда контролировать власть светскую, не будучи сама контролируема ничем, во всяком случае ничем, принадлежащим к внешнему уровню. [81] И пусть данное заявление покажется шокирующим большинству наших современников, мы ни минуты не сомневаясь повторяем, что это бесспорная и окончательная истина. [82]