Чтение онлайн

– Дула, проткни этот пузырь копьём, - загудел из короба царь, - Спешим мы, пусть дорогу очистит.

Голова скосилась обидчиво:

– Шутите? Меня, и вдруг проткнуть? Да, я. Да, вы... Ждите, скоро для вас клящие минуты наступят.

Точно. Едва бурая холодная жижа сомкнулась над страшилищем,

как побежала по камышам дрожь пугающая. С жутким криком шарахнулись в небо птицы. И перед путниками - коврами устеленный - островок возвысился. А на нём "Оно" сидит. Взглянешь - дух кончается. Описывать же станешь - и вовсе со страху околеешь. Братья попятились, втянув голову в плечи. А царь петушком из-за спины Голиндухи закричал храбро:

– Что сосед, обид старых забыть не можешь? Всё потешничаешь во вред мне? Пропусти! Нам на ту сторону болота надобно.

"Оно" заколыхался в смехе, забулькал:

– Ты, Истукан, каким безугомонным был, таким мне и сегодня нравишься. Только пропустить тебя не могу: платить не хочешь, стражу мою не жалуешь. Сыночков, вот, своих от меня прячешь. Ишь,

какие молодцы взросли! Отдай их мне в услужение и помирай спокойно. У меня они и нагие ходить не будут, и хлебушком их не обнесут.

Царь, кряхтя, вылез из короба. Взглянул на сыновей вопрошающе.

– А что, батюшка, - выпятил грудь Дула.

– Богохульны речи его, - отвернулся Псой.

– Ты только прикажи, родимый, и я заставлю его сало из комаров вытапливать!
– сдвинул брови Голиндуха.

– Глядите сюда, оборванцы, - не унимался "Оно", - Я вам такую вот жизнь предлагаю. И тут же на островке стол возник, а на нём разности

невиданные: висюльки наплечные нагрудные, посуда богатая, безделушки блестящие, одежда златотканая.
– Это ещё что!
– соблазнял дальше выползень болотный, - У меня по кладовым и не такое навалено. Всё к ногам вашим брошу. Счастьем делиться поровну

будем. Ваша печаль - моей болью станет.

– У-у, соловей фарфоровый, - зашептал царь, - Пусть каркает, а только знаю я, как можно извести чудище это. Случалось мне бывать

в гостях у него. Молод и цепок глазами был - подсмотрел тогда, что

островок, на коем он журчит сейчас, травами крепкими с дном соединяется. А травы те горемыки, ухищенные с земли, по его приказу

тянут. Дёргают влево - остров всплывает, налягут справа - он под воду

уходит. Вот бы нырнуть в пучину-то, да и перерезать пуповину вражью. Пока они там: кто да что, мы уже с берега платочком им помашем. Но самое важное - землян вернуть из плена надобно. Кто отважится?

– Не гневись, батюшка, только болен я здоровьем, - опустил голову Дула.

– Боюсь и я обделаюсь, тятенька, ибо задача сия выше пределов моих, - воздел очи к небу Псой.

– Хоть вода и лютым-лютёшенька, да не обороть ей духа молодецкого, -

обнял отца Голиндуха.

– Ступай, сынок, а мы головану этому солому начнём на зубы наматывать, время тянуть.

Голиндуха за спинами братьев неслышно погрузился в болотину. Псой же с Дулою, по знаку Белендрясовича, понуро поплелись к островку.

– Ты, Истукан, тоже от них не отставай, - веселился упырь.
– Подпишешь отступную на отпрысков, и гуляй туда, куда тебя нужда погнала.

Ладно. Начал царь комедию ломать. То у него пёрышки писчие

гнулись-ломались, то слёзы целые слова с бумаги смывали, то сосудец

с чернильной сажей невзначай опрокидывался, то буква нужная никак

не вспоминалась. "Оно" перед Величеством заискивал-прислуживал,

вино успокаивающее наливал: понимаю, мол, сострадаю. Нелегко, чай, с сыночками-то разлучаться. И Дула с братом тоже не бездельничали:

ели, пили, короба заплечные снедью набивали. Мельтешили перед поганцем, отвлекали всячески.

Солнышко уже к горизонту заторопилось. Стрекозы волнительно

по домам засобирались. А царь всё над грамоткой горбился. Пыхтел, сопел. И виновато - хитрец!
– на владыку подводного взглядывал.

Зато "Оно", развалившись в креслице, жмурился сладостно:

"Хор-рошо!"

Только, всё ли хорошо-то? Да всё, как будто. Вот островок, как блин на сковородке, стал подрагивать по краям и пузыриться. Потом вдруг вздулся волдырём посерёдке. А через мгновение, издав не то стон, не то вздох прощальный, и вовсе булькнул туда, откуда появился. Только

зеленовато-багровое брюхо чудовища мелькнуло. Тут же и голос Голиндухи послышался: "Успел, тятенька?"

– В самый раз, родимый. Давай сюда. Сейчас животы друг дружке кушаками обхватим, не лопнули чтоб, и я вам почитаю, какую челобитную я здешнему волостелю написал.

– Потом смеяться будем, - стал отжимать бельё Голиндуха, - А сперва им помочь надобно.
– он указал на мужичков, вылезавших из воды.
– Узнаёшь, Ваше Величество? Это Павсикакий, козлом петь умеющий и вычеркнутый из списков государственных, как душа пропавшая. А те, что с ним - тоже на дне горе мыкали. Говорят: жабам ресницы красили.

А некоторых и вовсе на каракатицах обженили. Представляешь, срамотиш-ша какая!

Царь ласково допустил к своей руке каждого обиженного и оскорблённого. Потом велел Псою их беседой занять. Душевной. Чтоб

смотрели они с сего дня на жизнь по-новому, с надеждой. А вечером все расселись у костра, и Истукан развернул выстраданное им накануне

сочинение.

"Лышенько милое, лапоть и лыко мочальное, - потекла из первой строки во вторую грубая - не царская лирика. А дальше и вовсе закружилась карусель мужицкого просторечья. Мы её, пожалуй, останавливать не будем. И посочувствуем зябликам, пугливо вздрагивающим в траве от взрывов хохота, поднимающихся волнами до самой луны.

– Как же ты собирался такое лиходею показывать?
– беззвучно трясся от смеха Дула.
– Он бы нас, окаянный, пиявкам на прокорм отправил. Всех!

– И отправлю!
– донеслось из темноты.

Царь жестом прекратил смех. Стали прислушиваться: тихо, как-будто.

– Кто-то попугать нас решил. Взаимно согласуясь, попрошу к отраженью разбойному быть готовым. Дула, в центре встанешь, -

закомандовал Белендрясович, - Ты, Псой, в засаде укройся вон за той кочкой. Ты, Голиндуха, с голытьбой левый фланг запечатай. А я лапти пока посушу - в отсыревших избивать неприятеля противно как-то.

Не успел он, однако, обувочку пропарить. И "рать" голиндухова запоздала позицию занять.

– Ты что думал, - вырос перед костром "Оно", - У меня окромя острова других изворотов нет достать твоё семя худородное?

– Садись, сосед, поговорим напослед, - невозмутимо ответил царь.

– Не ровня ты мне, чтобы рассиживать тут с тобой. За оскорбленья, за обман и дерзкое воровство смертью заплатишь. Поднимайся, лукавый, и голову свою под сабельку мою приспособь. Я её у себя над кроватью подвешу. Высушенную. А потомство твоё прыткое обращу в вечное рабство.