Чтение онлайн

Эта задача как нельзя лучше подходила бесстрастной личности, жаждавшей одних только удовольствий и, как можно было догадываться, отнюдь не блиставшей страстностью нацистских убеждений. Фактически его главной заботой в эти годы было остаться в обожаемом им Париже. Идиллия между Шпатцем и Коко развивалась вдали от посторонних глаз. Да, Габриэль не афишировала своей связи с молодым немцем, но и скрывать ее совсем тоже не собиралась. Ей казалось абсурдным, что кто-то мог усмотреть в этих отношениях политический выбор. Однако она оказалась не права…

В тягостный период бездействия, начавшийся после закрытия ателье, Габриэль, будучи одержима мечтой положить конец войне, в ноябре 1943 года хотела встретиться со своим другом Уинстоном Черчиллем, чтобы попытаться убедить его согласиться с принципами секретных англо-германских переговоров. Габриэль изложила свой план Теодору Момму, отвечающему в оккупационном правительстве за французскую текстильную промышленность, с которым её познакомил Шпатц. Теодор Момм передал предложение в Берлине Вальтеру Шелленбергу, который руководил Шестым управлением, контролировавшим службу внешней разведки.

Против ожидания Момма, Шелленберг счел его предложение интересным, и была достигнута договоренность об операции «Модельхут» – «Модная шляпа». Впрочем, «операция» – слишком громко сказано: речь шла всего-навсего о том, чтобы разрешить Габриэль поездку в Испанию с пропуском, действительным в течение каких-нибудь нескольких дней, чтобы встретиться там с Черчиллем. Габриэль едет в Мадрид, однако встреча не состоялась, так как Черчилль был болен, и она вернулась в Париж, удрученная провалом своей миссии. И хотя вела она себя там явно нейтрально, все её контакты с немцами были замечены и «взяты на карандаш». По окончании войны на неё, в связи с этим, навесили ярлык пособницы фашистов, обвинили в коллаборационизме и даже «упекли» ненадолго за решётку… Сам Уинстон Черчилль в 1944 году вступился за неё и договорился с новыми властями Франции о том, чтобы Мадемуазель отпустили, но французы были настолько агрессивно настроены против своей, некогда любимой «кутюрье», что её выпустили только с условием, что она покинет Францию.

Шпатцу к этому времени удалось покинуть Париж, но Габриэль не имела никаких известий о нем… Она вновь одинока. Коко решает покинуть Францию и на время перебирается в Швейцарию, куда к ней частенько наведывается объявившийся Шпатц. Она изредка посещает Париж. Но была одна причина, побуждавшая Габриэль надолго не задерживаться в Париже.

Слишком уж часто ей тыкали в нос без малейшего снисхождения ее связь с немцем во время оккупации. Слишком свежи были раны, чтобы стало по-другому. Еще совсем недавно открылись ужасы депортационных лагерей. В этом контексте поведение Габриэль будет еще долго бросать тень на ее личность. Но, как бы там ни было, после войны Габриэль могла сказать с чистой совестью: я была одной из тех редких представительниц своего ремесла, которые не заработали ни сантима на немецкой клиентуре…

Она покупает виллу в Швейцарии и на время поселяется там. Заканчивается война, но Коко не торопится возвращаться во Францию. Она садится писать мемуары и в 1948 году летит в Америку, чтобы там издать свою автобиографическую рукопись. Однако там она потерпела фиаско. Рукопись никого не заинтересовала.

В 1947 году никому неизвестный молодой кутюрье Кристиан Диор в одночасье стал знаменитым, благодаря своим моделям, которые журнал «Харпер Базарс» окрестил «new look». Вот какой формулировкой Коко охарактеризовала автора «нового взгляда»: «Диор? Он не одевает женщин, он обивает их обоями!» Но чем больше Диор становился притчей во языцех, тем более смягчаются суждения Шанель в ее мемуарах. Кстати, с той поры, как она показывала свою последнюю коллекцию, минуло уже девять лет. Это было еще до войны. 1947, 1948, 1949, 1950-й… Годы текли – монотонные, тусклые, бесконечные для Габриель в своей угрюмой похожести. Лозанна, Париж, Рокебрюн…

Она ведет здоровый и активный образ жизни, совершая долгие пешие прогулки в Швейцарских Альпах. Здоровый образ жизни с каждодневной физической активностью поддерживали в ее теле энергию и крепость, которые не оставят ее до самой смерти. Храня верность Швейцарии, Габриэль, тем не менее, все дольше и дольше задерживается в Париже.

В июле 1949 года она приняла, по рекомендации Лукино Висконти, молодого кинематографиста Франко Дзеффирелли, которому тогда было 26 лет. Она стала его гидом по столице, организовала ему встречи с разными людьми, в том числе с еще неизвестным тогда Роже Вадимом и Кристианом Бераром, осыпала подарками…. Шли годы.

И вот 19 августа 1953 года Габриэль вступила в свой семьдесят первый год. Четырнадцать лет назад она повесила замок на двери своего престижнейшего Дома мод. Жила в одиночестве, в разочаровании, потеряв многих своих друзей.

Для нового поколения имя Шанель не значило ничего, кроме знаменитых духов. И вот на закате своего существования, в том возрасте, когда большинство людей уходит из активной жизни, она бросила миру дерзновенный вызов: решила вновь открыть свой Дом моделей…

И не затем, чтобы он довольствовался маргинальной ролью, не с целью найти занятие своим старым годам, а затем, чтобы явить его во всем предвоенном блеске, вернуть международный престиж… Что побудило Габриэль пуститься в такую явно рискованную авантюру?

Не то, чтобы она боялась оказаться в нищете, но ведь известно – кто в делах не добивается существенного движения вперед, тот откатывается назад. «Вперед и только вперед!» – это правило абсолютно для всех. И, наконец, для Габриэль вновь открыть свой Дом моделей означало воскреснуть. Это не слишком большое преувеличение: ведь Шанель постоянно утверждала, что в работе заключается вся ее жизнь.

По большому счету она была никем после сентября 1939 года… Приняв летом 1953 года решение, Габриэль приступила к делу. Прежде всего ей требовались колоссальные капиталы, и она продает одно из своих имений.

Она решила представить сто тридцать моделей. Она верит в себя, но умеет оставаться скромной и здравомыслящей: «Почему я вернулась? – признается она некой журналистке. – Мне было скучно и потребовалось пятнадцать лет, чтобы осознать это. Сегодня я скорее предпочла бы потерпеть провал, чем оставаться в небытии».

Сказать, что день 5 февраля 1954 года ожидался с нетерпением, значит, ничего не сказать. Весь блистательный Париж был там, рассевшись в золоченых креслах; там были и покупатели, и вся критика, пишущая о моде, а лучшие места занимали редактрисы из «Харперс» и трех редакций «Вог» – американской, английской и французской.

Одни стояли, взобравшись на стулья, другие – на ступенях знаменитой зеркальной лестницы, тогда как Габриэль, не видимая для публики, скрывалась высоко, почти на уровне второго этажа.

Показ обернулся катастрофой – по крайней мере, в глазах английских и французских журналистов. Платья и ансамбли, представленные Шанель на суд почтеннейшей публики, показались почитателям Диора и «нового взгляда» призраками минувшего, реликтами 20–30-х годов… Мадемуазель проявила характер «железной дамы»! «Я им еще покажу, – просто сказала Габриэль, – мы начнем все сначала»…

Уже в начале 1955 года можно было считать успех непоколебимым. После показа ее третьей коллекции журнал «Лайф», посвятивший ей четыре страницы, подвел итог: «Женщину, скрывающуюся за самым знаменитым в мире парфюмом, возможно, несколько преждевременно потянуло вернуться в высокую моду, но она уже распространила свое влияние на все.