Чтение онлайн

Юлии Пирожковой

В начале 90-х мы проводили все лето у бабушки в Бахчисарае в ее частном доме. Мы – это бабушка с мужем, Иваном Тимофеевичем (он же дед), мама, мы с Олей и двоюродной сестрой Дашей. От дедовской родни поступил звонок: они купили путевки в пансионат у моря, но не успевали туда приехать к назначенной дате и предлагали нам вместо них пожить там несколько дней. Все согласились и чуть ли не на следующий день мы выехали.

В белые «жигули» деда поместились: сам дед, мама на переднем сидении, а на заднем бабушка с тремя внучками. Я не помню, в каком именно месте на черноморском побережье был тот пансионат. Зато очень хорошо помню обстановку – комнатка была метров десять, в ней разместился продавленный диван, одна кровать и раскладушка. При входе был умывальник и туалет, а вот душевая находилась в отдельно стоящем здании на улице. В общем, дед и бабушка помогли нам заселиться и уехали.

В первый же день я так обгорела на солнце, что вечером поднялась температура. Потому меня разместили на раскладушке, и, хотя любое движение причиняло боль, это была роскошь – спать одной.

Чем нас кормили на завтрак – не помню. Но на обед мы увидели борщ с толстым слоем навара, настолько жирный был, что в нем ложка не тонула. Плов напоминал по вкусу крем и был тоже обильно сдобрен маслом. Мы пообедали хлебом и компотом. Вышли, не притронувшись к еде под неодобрительные взгляды западенцев 4 , за глаза и в глаза называвших нас москалями. Дедовские родственники тоже были с Западной Украины. Пару дней на такой диете, и мы взвыли. Вечером позвонили из телефона-автомата бабушке и на перебой кричали в черную телефонную трубку, что мы голодные. Бабушка восприняла нашу просьбу как призыв к действию и вышла в ночную смену. Вместе с тестом и начинкой. А утром, когда все отдыхающие потянулись в сторону столовой, мы увидели спешащую к нам бабушку с огромным эмалированным тазиком в руках. Как сейчас я вижу ее полную ладную фигуру, с платком на голове, тазом этим в руках, заботливо обернутым полотенцем. И деда, медленно бредущего за ней с авоськами, полными трехлитровыми банками компота. Порыв морского ветра сорвал с тазика полотенце, и все увидели гору красивых румяных пирожков. На нас стали оборачиваться. Волшебные пирожки с картошкой, с мясом, с луком и яйцом, с яблочно-сливовой начинкой и еще ватрушки с творогом. Мы, кажется, глотали их не жуя, запивая алычовым компотом. На них три дня и продержались.

Зима в Норильске суровая. Шубы и шапки из норки, песца, кролика и каракуля не только грели, но и говорили об определенном статусе владелицы. Так что изделие из ценного меха было желанным подарком для девочек любого возраста.

В 90-е в Норильске одним из воровских промыслов была кража головных уборов и горжеток с прохожих. Злоумышленник просто срывал шапку или воротник и убегал.

Ксюша была дочкой медсестры. Мама воспитывала ее одна, жили довольно скромно. Девочка хорошо училась, занималась спортом, была школьной активисткой. В честь дня рождения и успешного окончания полугодия, мама подарила ей долгожданную норковую шапку.

Полярная ночь. Метель усилилась. Ксюша спешила домой. Мимо нее быстрым шагом прошел мужчина и, срывая мамин подарок, начал убегать. Девочка слишком давно мечтала об этой шапке. Она догнала этого мужчину, сбила с ног и держала в захвате до приезда милиции – разряд по легкой атлетике и несколько лет занятий дзюдо позволили легко вернуть отобранное.

В тот год мне исполнилось 12. Мы никуда не поехали из Норильска и все лето провели в городе.

Сестра вылетела из института, и папа устроил ее к себе на работу. Сначала помощницей маркшейдера, а потом и секретарем.

Летом в нашем городе особых развлечений не было. Друзья мои в основном были отправлены на материк 5 к бабушкам и дедушкам или по путевкам в санаторий «Заполярье» или детские лагеря. Я немного скучала. Потому предложение папы отправиться с ним в поход в тундру восприняла с большим энтузиазмом. Но при условии, что Оля поедет с нами. Оля особого рвения не выказывала: еще и многие ее коллеги тоже собирались в этот поход, а она их и так каждый день видела.

Мы начали подготовку к поездке. Чтобы вы понимали, я люблю природу, если это кратковременные запланированные вылазки в тундру или лес. Подышала воздухом, восхитилась видами и домой, в цивилизацию. Непосредственная близость душа и туалета для меня гораздо важнее единения с природой. Что тут поделать – типичное городское дитя. И мне дворцов заманчивые своды вполне заменили бы свободу. И ковер лучше обычный, а не травяной, и крышу черепичную, а не небо голубое.

Так вот по плану выезжали мы в пятницу утром в район Валька, потом к Красным камням, а дальше уже где-то недалеко планировали разбить наш мини-лагерь. Вернуться должны были в воскресенье. Ехали с размахом. В трех тентованных ЗИЛах-131 разместилось человек по восемь. Два счастливчика сидели в кабине водителя, остальные держались как могли в закрытом кузове, где их тела нещадно трясло на любой неровности дороги.

Вечером разбили лагерь у реки. Женщинам уступили места в кузовах – там втроем можно было неплохо устроиться на сидениях во весь рост. Мужики себе поставили палатки. Горели костры, варилась уха, кипятилась вода, лилась водка.

Внезапно очень захотелось домой.

С нами на природу выехал Женя – новенький инженер, только после института. Он всех предупредил, что алкоголь не пьет, не переносит его. Это как на Октоберфесте заявить, что ты не любишь пиво. Старшие коллеги смотрели на него со смесью жалости и сочувствия – так обычно смотрят на больного человека. И в один из тостов таки всучили Жене кружку то ли с пивом, то ли с вином, то ли с водкой.

Я уже одурела от происходящего, мечтала о своей уютной кровати и недочитанной книге. И по маме так резко заскучала. А вокруг разбились на кучки взрослые, что-то активно обсуждали. Ждали готовности ухи. Мне даже есть уже не хотелось, только тишины и сна.

Я выглядела старше своих лет – полная, да еще и очки с толстыми стеклами в немодной, но крепкой оправе. После того, как ко мне и моей сестре стали клеиться два подвыпивших практиканта, мы испугались и решили уйти на ночевку раньше всех.

По дороге к машине увидели невменяемого уже Женю, который задрав голову смотрел, как пускают в небо сигнальные ракеты. Последнее, что о нем помню, как при очередном залпе он закричал «огонь», поднял руки вверх и навзничь упал на камни у реки. Наступила звенящая тишина. К Жене никто не решался подойти. Думали, все. Потеряли Женю. А он заснул еще в полете. Его перетащили в палатку, где он до воскресенья и пролежал с сотрясением.

Утром в субботу домой хотелось еще сильнее.

Я уже 100 раз пожалела, что согласилась на эту авантюру. Еще и Ольгу уговорила. Почти все взрослые спали. Мы выпили чай и пошли собирать ягоды неподалеку от нашего привала. Часа через два вернулись, но не всем составом. Потерялась Миланья – Олина соседка по кабинету. Заблудилась, как позже выяснилось, буквально в трех соснах. На поиски проснулись все, прочесывали периметр. Искали ее часа четыре. А когда нашли, она даже не поверила, что смогла заблудиться в нескольких десятков метров от лагеря. Год спустя Мила умерла. Ботулизм. С севера ведь что везут? Рыбу, оленину, варенье морошковое. Мила в отпуск купила осетрину на гостинцы родне. Сама кусочек попробовала. С работы ее увезли на скорой в реанимацию. В сознание она так и не пришла. Осетрина оказалась бракованной, не вытащили вовремя визигу (сухожилие в хребте), а на улице жарко было. Сын остался, 16 лет. Он осетрину не любил, это и спасло.

Алану Папанцеву

В десятом классе к нам пришел новый учитель физики – Михаил Васильевич Гутовский. Преподаватель из местного вуза. Нам быстро изменили расписание, и во вторник стало десять уроков. Пять из них – физика. Новенький, седовласый подтянутый мужичок лет 65, с порога заявил, что сделает из нас людей. И старательно полгода к этому шел, будто не замечая наше возмущение, скрытые и открытые протесты, явную антипатию к нему, да и к физике, что греха таить?! Она и раньше не была самым любимым предметом, а в процессе эксперимента и вовсе стремительно падать в рейтинге.

Первое, что постановил Гутовский, это завести две толстые тетради по 96 листов: отдельная для классной работы, отдельная для задач. Писать разрешалось только на одной стороне листа. Вторая оставлялась для его заметок. Наплевав на то, что алгебра у нас только началась и до производных нам было как минимум полгода–год, он отчаянно обращался к ним каждый раз, и удивлялся, почему в поисках пути, пройденного телом, мы так странно решали задачи. Не брали производную, а сокращали эту странную формулу. Мы же просто не понимали, что это за зверь – производная.