Чтение онлайн

— Ятые христианские гарпии хотят у меня рыцарей забрать, — произнес Лир. — Гонерилья и так мне вдвое сократила свиту [155] , а нынче мне что — совсем распустить прислугу? [156]

— Знамо дело, государь, — вставил я. — Все беды от христианства. Я и забыл, что ветер вам сегодня дул с языческих небес.

Тут выступила вперед Регана — и да, шла она несколько враскоряку.

— Она права. Полсотни человек вполне довольно. Неужели мало? Да нет, и этих много чересчур: и дорого и страшно [157] . И почему не могут, государь, служить вам сестрины и наши люди? [158]

— К тому же, — произнесла Гонерилья, — легко ли будет поддержать порядок в двух разных свитах под одною кровлей, но под начальством разным? Это трудно и невозможно даже [159] . К услугам вашим вся челядь и Реганы, и моя.

— Вот именно. А будут нерадивы — сумеем приструнить [160] , — поддакнула Регана.

— Ты всегда вторила сестрице, — сказал Лир. — Единственная собственная мысль расколола бы тебе кочан, как громом, трусливая ты стервятница.

— Так держать, государь, — молвил я. — Вот так кухарка, когда угрей живьем запекала в пирог, то скалкой их по башке, по башке: «Лежать, баловники, не подыматься!» [161] Может, опамятуются. Удивительное дело, что с эдаким отцовским воспитаньем из них получились такие восхитительные чада.

— Дочь, не беси меня! [162] Я обойдусь как есть [163] . Я б развелся с могилой, что хранит прелюбодейку-мать [164] . Но все-таки ты дочь, ты кровь моя — или, верней, болезнь в моей крови, нарыв на теле, язва, гнойный веред [165] . Раз так ко мне относишься.

Я кивнул и положил голову на плечо Гонерильи.

— Очевидно, прелюбодеянье в этой семье наследуется по материнской линии, дынька. А вот злость и роскошные сиськи — по отцовской.

Она меня оттолкнула, невзирая на мою мудрость.

Лир разошелся не на шутку — оря на дочерей, он весь трясся, и с каждым словом, казалось, сил у него все меньше:

— О боги! Вот старик пред вами бедный, под бременем тоски и лет несчастный! Коль это вы дочерние сердца против отца озлобили, то больше не надо издеваться надо мной, не дайте мне снести спокойно это; меня зажгите благородным гневом! Слезам, оружью женщин, не давайте позорить щек мужчины! [166]

— Это не слезы твои щеки позорят, стрый, — молвил я. — Это дождь идет.

Глостер и Корнуолл отвернулись — обоим было неловко за старика. Кент придерживал короля руками за плечи, пытался увести его от непогоды. Лир отмахнулся от него и подскочил к дочерям:

— Нет, ведьмы, я отомщу обеим вам жестоко. Мир содрогнется!.. Я еще не знаю, что сделаю, но сделаю такое, что страшно станет. Думаете, плачу? Нет, не заплачу: причин для слез немало, но пусть сердце в груди на части разобьется раньше, чем я заплачу. Шут, я помешаюсь! [167]

— Вестимо, стрый, хорошее начало — полдела откачало. — Я подпрыгнул и тоже попробовал обнять старика за плечи, но он локтем оттолкнул меня:

— Отмените свое распоряженье, бестии, иначе я этот дом покину. — И он направился к воротам.

— Оставьте скоморошничать. Довольно [168] , — не выдержала Гонерилья. — Но вы, отец мой, стары; природа в вас достигла до предела своих границ; вести вас, править вами пора другим, мудрейшим, кто способен понять вас лучше вас самих [169] .

— Я все вам отдал! [170] — завизжал Лир, тряся немощной клешней перед носом Реганы.

— И сделали не худо [171] — только при этом не сильно торопились, старый вы ебила, — рявкнула та.

— Вот это она сама придумала, стрый, — вставил я, склонный во всем видеть светлую сторону.

— Нет, я скорее откажусь от крова! [172] — пригрозил Лир, делая еще шажок к воротам. — Я не шучу — предпочту я быть совсем без него [173] и в обществе совы и волка сдамся на милость непогоды и нужды! [174] Вот пойду сейчас и сдамся.

— Как вам угодно [175] , — сказала Гонерилья.

— Увы, сэр… [176] — произнесла Регана.

— Я пошел. Прочь из замка. И никогда не вернусь. Совсем один.

— Пока, — сказала Гонерилья.

— Оревуар, — промолвила Регана на чистейшем, блядь, французском.

— Я совсем не шучу. — Старик уже практически стоял за воротами.

— Ворота на запор! [177] — приказала Регана.

— Увы, стемнеет скоро; сильный ветер так и свистит; на много миль вокруг нет ни куста [178] , — осторожно промолвил Глостер.

— Заприте входы, блядь. Она права [179] , — не выдержала Гонерилья, и тут же сама подбежала и навалилась всем корпусом на громадную железную рукоять. Тяжелая обитая железом решетка с лязгом рухнула — острия в стремлении своем к пазам в каменных плитах едва не пронзили старого короля.

— Я ухожу, — произнес он уже через решетку. — Думаете, передумаю?

Но сестры уже скрылись от непогоды в замке. Корнуолл двинулся за ними, торопя Глостера.

— Беда. Густеет ночь [180] , — сказал Глостер, глядя на своего старого товарища по ту сторону решетки. — В такую непогодь никому не поздоровится.

— Сам виноват: не пожелал покоя! [181] — отрезал Корнуолл. — Скорей, милорд, уйдемте от грозы! [182]

Глостер оторвал взор от решетки и затопал за Корнуоллом в замок. Под дождем остались только мы с Кентом в промокших насквозь шерстяных плащах. Кента зримо терзала судьба старика.

— Он же совсем один, Карман. Еще и полдень не пробило, а темно, как в полночь. Лир же — там, один.

— Ох язвический язь, — молвил я. Посмотрел на цепи, уходившие на крышу привратной сторожки, на брусья, торчавшие из стен, на зубцы поверх стены — защиту для лучников. Проклял затворницу и мои акробатические штудии. Не был бы обезьяной… — Я пойду с ним. Но ты должен беречь Харчка от Эдмунда. Поговори с беломойкой, у которой шибательные дойки, она поможет. Парнишка ей нравится, что б она там ни говорила.