Чтение онлайн

У хозяина были еще слуги: женщина, которая готовила ему еду и стирала, Арбук, дядя Лиш, который заведовал складом табличек, Бубук — тот самый мальчишка, что читал договор, и еще посыльный Бурче. Посыльного привезли откуда-то с юга, и он-то был настоящий темнокожий дурень, знавший только дорогу от жилья господина к печам и обратно. А эти двое родились в роду младших жрецов, поэтому грамоте их научили, но в храм почему-то не взяли. Арбук был высокий скучный мужчина, который помнил, где какая табличка лежит, а Бубук имел способность очень быстро оттискивать знаки на табличках. Господин Осейф громко говорил, а Бубук записывал и сразу отдавал Бурче, и тот бегом тащил поднос с табличками к печам. Второго такого быстроногого человека я еще не видал.

Я, конечно, встречался со своими — по вечерам я спускался к ним и видел, что они всё печальнее и печальнее. Им не нравилось в Другой Башне — ведь они всё время помнили, что должны здесь проработать десять лет. А они ведь надеялись, что сперва станут гонять тачки, а потом найдут другое занятие, чтобы получать в день три или даже четыре «ноги». К тому же четыре «кувшина» в Другой Башне совсем не равны четырем «кувшинам» в Нашей Башне, потому что там за миску жирной мясной похлебки мы платили «кувшин», а тут — два «кувшина». Но, если не тратить деньги зря, можно хорошо одеться. С другой стороны, их и тратить негде — город с его харчевнями и храмами далеко, туда идти почти два часа. Недалеко от входа в нору есть местечко, где простые парни могут выпить пива, а внизу У пруда разносчики продают сладости — вот и всё.

Мне очень повезло — десять дней спустя после того, как меня приняли в носильщики, когда мы несли господина Осейфа вниз, какого-то другого важного господина несли вверх, носилки сцепились, господам пришлось из них выйти, и при этом мой потерял корзину с табличками. Потом он о ней вспомнил и не мог понять, куда она подевалась, а я догадался, побежал и принес. За это он дал мне целую «ногу», и я, добавив «кувшин», устроил пир для своих. Я велел принести огромную миску с лучшей мясной похлебкой, в которой плавали куски свинины, как мой большой палец. И велел принести кружки с лучшим темным пивом. Это был замечательный вечер, но кончился он странно.

— Странная жизнь, — сказал Абад. — Вроде неплохо кормят, и выходные сандалии у меня с бронзовыми накладками. А скучно. И голова пустая.

— То есть как это пустая? — удивился Тахмад. — Тебе думать не о чем?

— Мне-то есть о чем, я Субат-Телль вспоминаю. А что мои дети будут вспоминать? Знаешь, Тахмад, в Субат-Телле мы были умнее.

— Ты рехнулся, — уверенно ответил Тахмад.

— Нет, я правду говорю. Мы знали, как отличить хорошие сморчки от ядовитых, мы умели ловить ящериц и птиц, мы правильно поливали огороды, а тут всё тачка да тачка… и у детей наших будет только тачка, а сморчков и ящериц не будет…

— Нашел о чем тосковать! Разве миска мясной похлебки не лучше жареной ящерицы? — спросил Тахмад. — И разве финики не лучше сморчков?

— Лучше, да только умения жаль… Там мы что-то умели, а тут мы ничего не умеем.

Мы только плечами пожали — странные какие-то рассуждения. Однако нам стало грустно — тем более что похлебка и пиво кончились.

— Послушай, братец Вагад, — вдруг сказал Гамид, — как твой хозяин рисует башню? Ведь сделать это на табличках невозможно. Неужели на стене?

Я обрадовался — наконец-то он проявил свое обычное любопытство! Гамид у нас самый бойкий, как двухмесячный щенок, всюду нос сует. А после того, как мы вязались в историю с корзинами, после того, как исчезла Таш, он стал хмурый, как основательно побитый осел.

— Да, мелками на стене спальни, — объяснил я. — У него там нарисована башня, вся и по частям, он постоянно что-то переделывает, только простому парню ничего на этих картинках не понять. И он туда никого не пускает. А потом что-то выдавливает на табличках, и Бурче носит их обжигать, и хозяин ездит с ними по новым ярусам, и ругается, как старуха, которую укусил осел.

— Значит, он тут главный?

— Нет, ему кто-то деньги платит. Значит, тот — главный.

Мы съели всю похлебку и собрались расходиться. Я должен был вернуться на шестой ярус, они — в дом, где ночевали. Но, когда мы обнялись на прощание, Гамид незаметно пожал мне руку и шепнул:

— Останемся…

Тахмад пошел к дому первым, за ним Левад, Абад и Гугуд. Мы с Гамидом шли последними, отставая всё больше и больше. Наконец расстояние стало чуть ли не Двадцать шагов. И тогда Гамид сказал:

— Я хочу убить Таш.

— Я тоже, — ответил я.

Мы еще немного помолчали. Причину Гамида я знал, но он моей не знал и думал, что я готов на это лишь ради Дружбы с ним.

— Она обманула нас всех, — сказал я. — Из-за нее вы поставили печати на договоре. Мы поработали на нее, а она даже не заплатила и не позаботилась о том, что с нами будет дальше. За такой обман наказывают.

— Да, за обман наказывают.

Он похлопал меня по плечу — это была благодарность за то, что я ни слова не сказал о его причине.

— Ты теперь ходишь по всей башне, Вагад, и ты знаешь многие помещения. Попробуй догадаться, где там живет Таш с этим своим…

— Хорошо. Я думаю, она где-то на нижних ярусах. Там, где Агенор Лути, к которому она приезжает. А может, она живет с этим Агенором?

— Нет! Она — с тем…

— Только не кричи. Но, знаешь, там так всё запутано, на словах очень трудно объяснить. И я больше бываю на верхних — там, где строят башню.

— Надо что-то придумать, чтобы не на словах.

Не надо было Гамиду говорить это. Если бы он не сказал — я бы и не задумался. Я ведь кто? Я теперь носильщик. Мне нужно думать о носилках. Это раньше, если с тачкой что-то не так, ее катили к мастеру. А носилки-то мы сами должны чинить.

Я задумался. Вот с чего всё началось. Я задумался…

В самом деле, как господин Осейф Гумариэль объясняет словами, что нужно строить? Ведь строители не знают, что он там задумал, он рассказывает, а они делают, и у них множество ошибок, так что он орет, словно десяток боевых петухов. Когда строят дом у нас в деревне, то все знают, каким должен быть дом, потому что они и справа, и слева. Конечно, Осейф Гумариэль может показать пальцем на Нашу Башню, которая днем хорошо видна, но видна-то она снаружи, а строить нужно изнутри. Как рассказать то, что лучше всего доказать?

Вот взять человеческую ногу — как ее описать словами? Скажем, есть некое существо, которое никогда не видело человека, и как ему объяснить про ногу? Сказать, что из туловища внизу растет длинное, длинное, и сгибается сперва в одну сторону, потом в другую, и из него внизу растут пять коротких?

Или, скажем, велели бы мне самому построить тачку. Другую тачку не показали, а объяснили на словах про короб, колесо и две палки. Что бы получилось?

С картинками я раньше дела не имел. Наш деревенский храм был с гладкими стенами, потому что мы боялись рисовать богов. Когда матери забавляют детей, то рисуют на песке. Когда девушки вышивают подушки или выкладывают узор из кусочков кожи, картинка у них в голове. Или, скажем, когда ткут — то узор тоже в голове…