Чтение онлайн

– Не надо запихивать в себя такие куски, – я пожал плечами, – и паниковать тоже не надо. Я же сказал, кажется. Но могу ошибаться.

Он оглянулся на человека, который надо сказать, за все время его судорожного кашля ни разу не обернулся посмотреть, кто это там надрывается.

– И с чего тогда решил, что мент?!

– Да просто, – было лень объяснять ему свои дедуктивные методы, и я ограничился одним словом, – похож.

Мишка хотел что-то сказать, но его рука поднесла ко рту остаток пирожного, и машинально открыв рот, он проглотил последний кусочек «наполеона».

– Аккуратней, – посоветовал я, – а то знаешь, был у меня один сосед, друган мой…

– Ну, не надо про соседей! – Взмолился Миша.

Он знал. Мои рассказы о соседях, умиравших от странных болезней, но всегда в течение трех дней, надо было записывать, и слегка корректируя, издавать миллионными тиражами, как новое слово в литературе. Но мне было лень это делать, поэтому многие перлы так и остались в том дне, когда я их сотворил. Думаю, навсегда.

– Так вот, зашли мы с ним как-то в кафе, и он заказал пирожное, – я продолжал, не обращая никакого внимания на его мимику, – и прикинь, тоже «наполеон».

– Он умер через три дня? – Спросил Миша в надежде, что страшный рассказ можно закончить раньше.

– Нет, в тот же день – когда мы вышли из кафе, он начал кашлять, упал на дорогу и его переехал автобус.

Микки издал слабый писк, в ужасе уставившись на меня. Я решил, что можно заканчивать рассказ.

– А на следующий день Филимонов пустил «пенку» от Шевченко, и наши пролетели с чемпионатом.

Тишину, наступившую после этих слов, можно было бы назвать могильной, если бы не едва слышимое позвякивание вилки об тарелку. Миша смотрел на меня, и я мог бы поклясться, что он сейчас не здесь, а на стадионе Лужники, на матче сборных Украины и России, и я мог даже назвать минуту, которую он в данный момент переживал.

– Слили хохлам, чего уж, – он явно расстроился, – зато они не прошли словаков!

– Словенцев, – я поправил его, хотя и сам не очень понимал разницу.

– Один хрен, – подытожил Миша, – все обломались.

– Точно.

Мы вздохнули одновременно так, будто всю жизнь занимались синхронным плаванием.

– Постой, это когда было? – Микки с подозрением смотрел на меня.

– Не помню, в конце девяностых, кажется.

– И сколько тебе тогда было?! – Подозрение усиливалось, что легко читалось в глазах.

– Лет пять, наверно.

– Ты в пять лет ходил с друганами в кафе?! И футбол смотрел?! – Подозрение явно превращалось в уверенность.

– Так мы с мамками были, – нашелся я сразу, – его так убивалась, что с тех пор больше никогда не ела пирожных.

– Ну, ты и брехло! Все, не хочу больше сладкого, – Миша встал и, отодвинув стул, спросил, – ты уже заплатил?

– Заплатил, – мне не хотелось выходить, но внутри было так темно и душно, что казалось, наступила экваториальная полярная ночь, – Люсь, мерси, – махнул рукой молдаванке, та ответила ленивым движением ресниц, и мы вышли из кафе.

– Кот, – восторженно начал Миша, и я догадался, что последует за этим раньше, чем он открыл рот, – может, еще косячок приделаем?

– Микки, мы ж только что курили, – когда он начинал доставать своим нытьем, я называл его этим противным именем, но, похоже, он так не думал, – И потом, не нравится мне этот тип.

Это была слабая точка моего приятеля – он боялся. Много, часто и, как правило, по пустякам. Но измена присутствовала в нем всегда, так что стоило мне заговорить чуть ниже тоном, нахмурить брови или брякнуть что-то вроде, «Нас пасут!», как Микки мгновенно прекращал очередное занудство на очередную тему. Честно признаться, темы его были не особо разнообразны, типа, пожрать, покурить, про футбол поговорить, и так несколько раз по кругу. Вот, собственно, и все его многочисленные пристрастия. Просто периодичность и частот, с которой они менялись, напрягали и весьма активно.

Он неуловимо дернулся и, состроив испуганную рожицу, медленно повернул голову влево, не забыв при этом, втянуть ее в плечи. Слева никого не оказалось и он, словно черепаха слегка высунул голову.

– Нет же никого.

– Он еще не вышел, – я накручивал но, похоже, меня тоже что-то беспокоило. Какое-то смутное предчувствие, внутренний дискомфорт или как оно там называется, но еще в кафе я испытывал непонятное давление в области сердца. Сейчас, несмотря на смену обстановки, что-то по-прежнему тревожило, скребя в районе сердца.

– Это тот, что сидел к нам спиной? – Миша зашептал, чуть не в самое ухо.

Я немного отодвинулся.

– Знаешь, что самое глупое?

– Что? – Миша удивленно смотрел на меня.

– А то, что стоим здесь, как два тополя на Плющихе и рассуждаем, мент он или не мент. Может, пойдем уже? – У меня иногда получается сложить предложение так, что оно мгновенно действует, причем не только на Микки. На маму, например, или соседа Аркашу. Скажу что-нибудь коротко, и мама перестает донимать разговорами о том, что надо было сначала диплом получить, а сосед какое-то время не клянчит «на опохмелочку». И я иду, играю на гитаре, отрываюсь по полной, потому что мне это нравится, а вечером или ночью, или утром прихожу домой, и меня не встречает в подъезде трагичный взгляд Аркаши, а в квартире укоризненный мамин…

Через несколько минут мы уже шагали по Оболенскому переулку в сторону Усачевского рынка. Сам рынок был не нужен, просто рядом с ним стояло высокое здание, в котором было общежитие. Там жил знакомый индус Рамдив, который всегда был не прочь побаловаться травкой, и у него частенько было что-то новенькое. В смысле музыки. К тому же хотелось пообщаться и с другими людьми, а не только с занудой Микки, от которого я уже начал уставать. Впрочем, я от многих людей уставал. Кажется, это называется мизантроп?

Тарас

…Он всегда был нелюдимым типом. Еще в школе, когда большинство сверстников с трудом досиживали до переменки, чтобы по звонку с криком вынестись в широкие школьные коридоры, Тарас с удивлением смотрел на дикие выходки однокашников, с ранних пор выделяясь недетским выражением лица. Но если тогда серьезность на лице мальчика воспринималась взрослыми вполне благожелательно, а многих попросту умиляла, то в 48 этот же сосредоточенный взгляд, чуть сдвинутые брови и жесткая складка тонких губ вызывали у прохожих недоумение. Он замечал, как менялось выражение на лицах прохожих, и знал причину…

Тарас редко улыбался. Если это все же происходило, то можно было бы с уверенностью назвать два обстоятельства, при которых его рот кривился в неумелой улыбке. Во-первых, он обязательно был один, а во-вторых, по телевизору показывали Чаплина, единственного актера, игра которого доставляла ему удовольствие. И не последнюю роль играло то, что большинство фильмов с участием одного из пионеров кино были немыми. Тарас не любил болтовни. Всего три года, проведенные в одном из самых засекреченных отделов КГБ приучили его молчать даже, когда очень хотелось что-то сказать. Он привык работать один и, поощряя за очередное выполненное задание, начальство не препятствовало. Нравится одиночество? Да ради бога, лишь бы работу свою делал.