Чтение онлайн

Однако папане все нипочем. И здоров же, бугай! Стал Ленька целить еще.

— А ты чё стоишь? — дачного сына Дашка зовет. — чё прохлаждаешься?

Серой тенью маячит дачников сын, а лицо Дашки совсем уж в земле. Гнет руку ей Федька, как рычагом управляет Дашкиной толстой рукой: пожри, погрызи черноземчика!

— Камень, камень возьми! — хрипит Дашка дачному

сыну: на кого ж и надеяться — выше Леньки на полголовы!

Зашарил длинный в траве, да тут дачница оклемалась, кинулась сыну наперерез: — Уходи! Уходи! Уходи!

Изловчился Федька — и дачнице по затылку. Вот на кого кулак чешется, эх-х, хорошо!

Однако руку Дашкину выпустил из-за этой гадюки. Вывернулась Дашка и ногой ему в пах. Да сбила с ног, да навалилась всеми восемьюдесятью килограммами, да давай кулаками тузить.

И Ленька опять же. Подскочит, ударит ребром доски — по тому месту, где кость брючику ограняет — отскочит! Доска тяжела ему, двумя руками ее поднимает, — и ну отца по ноге, ну по ноге! Нога так и дергается, так и подпрыгивает.

Ребром-то куда сподручнее, чем если гвоздем: от гвоздя только кровь, а что от нее?

Лицо Дашкино от грязи черно, из глаз течет, из носа течет, плечом утирается, а только сидит на муже верхом и колотит, колотит, колотит…

Дачник, слава те, объявился. Рядом встал. В тапочках.

И дачница сидит, очумело качается.

Сын дачников колыхается.

А вот Саня работает. Подойдет с лопаточкой, ударит батю по морде, снова примеривается.

Соседи в калитку вошли.

— Глянь, сыновья — на отца! — говорили одни.

— В милицию, ой, в милицию надо бежать! — говорили другие.

— Эй, Дашка, остынь! Убьешь чего доброго!

Чего под Руку лезут? Их звали?

— Глянь-ка, и маленький на отца!

— В милицию, ой, в милицию!

— За что его? С дачницей путался?

Очень дачницу здесь не любят. Шатается по поселку в шальварах. Все — в желтых шальварах! В темных очках.

Все — в черных очках! В пол-лица эти очки! Как подсолнухи эти штаны…

— Дарья Семеновна, — дачник бормочет, — может, довольно?

Ну чего? Чего под руку? Золотая минута!

Тут еще сын этот длинный:

— Пойдем, пап, пойдем! Тебе готовиться к Байконуру!

А Федька, гад, спит. Спит, сукин кот! Все ладони, кулаки все отбила — ему хоть бы хны! Разрыдалась вдруг Дашка.

— К Байконуру, пап! К космосу!

Не глянула на соседей, на дачников. Подняла под мышки, потащила, поволокла мужа в дом. Загребают землю железные Федькины пятки…

По Ярославке это случилось, недалеко от Москвы. За четырнадцать лет до двадцать первого века.

…На другой вечер стучит Федька, трезвый и хмурый.

— Выдь-ка, — зовет, — не бойсь, я проспался!

Пухлые пальцы легли на щеколду. На пухлой руке повисла жена.

— Я мириться, — Федька сказал, — я от Дашки! — И бутылку крутнул. Булькнула водка.

— Не пью! — из-за двери ответили.

— Я те деньги на зубы-то дам! — крикнул Федька. — Я на тракторе, знаш? Сколько надо, столько и напашу!

— Ему на Байконур улетать! Ему некогда!

Ишь развизжалась. Словно сама ракеты пускает. Ясно дело, думает Федька, от гадюки такой и сам на Луну удерешь!

— Я угощаю-то, я! — решил пояснить. — И за дачу можете не платить!

— И так не будем платить! — дачница из-за двери. — Как машину достанем, тут же уедем!

Ясно дело, думает Федька, гордится! А гордится-то чем? Я, что ли, там не работал? Небось побольше его получал! Подумаешь — анжинер!

Ясно дело, думает Федька, решил затаскать! Туда напишет, сюда!.. Указ поминал!

Плюнул в сердцах. Пошел к участковому. Прямо домой — как Дашка учила. Свой участковый-то, поселковый!

Постучал.

Участковый гантели гоняет.

Встал в дверях. Бутылку в кармане ощупает — уверенности прибывает. Наконец выложил. А участковый: — Не знаю. Не слышал! И вообще, некогда: ночное дежурство.

С тем гантели кладет, идет обливаться холодной водой.

Разинул рот Федька: как так не слышал? И горлышко из кармана высовывает.

— Обалдел? — говорит участковый. — Дождешься!

— Да я так, хитрит Федька, — из кармана в карман перекладываю. Зайду завтречка.

— И не думай! — рубанул участковый. — Пока, будь здоров!

Разинул рот Федька: никак и этот не хочет с ним пить? Водка-то дорогая, Столичная, не какой-либо сучок!

Хотел к Дарье пойти (подфартило с бабой-женой: утром рассольчику подавала, советы дает! ), хотел посидеть чинчинарем, своей семьей свое выпить, да такая тоска взяла, что вдруг встал на дороге, уставился в небо: в небе звезды горят, самолетик летит…

Раскрутил Федька бутылку, да с маху всю себе в глотку и вылил.

Но поперхнулся. Закашлялся неожиданно. Неужто и вправду не знал участковый? Неужто не подавал заявление

дачник?

От этого глотку-то и скрутило.

Так уж и некогда им!

Сволочи!

Рассказать о себе…

Рассказать о прежних своих воплощениях? Не в этом ли сущность или, вернее, источник фантазии, творчества? Литературного творчества как процесса вспоминания прожитых жизней?

И получается: чем больше было прожито прежде, тем талантливей автор!

И получается: у неталантливых все еще впереди! Столько прожить еще, столько перечувствовать предстоит!

Не завидую тем, кто талантливей!

Александр Жулин.

Из цикла «Беседы с воображаемым собеседником».

ВОТ УМЕРЛИ ВЫ…