Чтение онлайн

Она внимательно слушает и повторяет выдвигаемые истины, она пробует высказываться самой и получает одобрение. Ловлю себя на мысли, что девочка вернулась домой – в дом, который был предначертан ей.

Закрываю хрустальный графин и откладываю редеющий на дне коньяк, дабы по лестнице бредущая Луна не заметила, что я позволяю себе пригубить. Дурная привычка. И её. Все в доме Солнца любят занять время проволочённым годами питьём. Но ей пить не позволяю: знаю, как губительно сказываются расползающиеся по венам градусы.

Девочка спускается в гостиную и ловит моё пожелание доброго утра, перекидывает волосы через плечо и, наблюдая за своим отражением в зеркале холла, пытается расчесать всю эту смоляную копну. Питание, солнце и свежий воздух хорошо сказались на её лице, фигуре и – особенно – волосах. Сколько прошло? Месяц? Больше?

Бледная кожа приобрела здоровый румянец, острые бёдра округлились (теперь её короткие платья, обнажающие ноги, не просто щеголяли по дому, а отвлекали; она заползала на диван и локтями упиралась в поднятые колени – развлекалась, наблюдала).

– Что-то случилось? – издевался девичий голосок, когда я, опешив от её удачно скрещённых щиколоток, отворачивался вовсе.

– Ты случилась.

– Не понимаю, что это значит.

– Само собой.

Девочка смеялась, бойко поднималась с дивана и, пританцовывая, уходила на кухню. Заваривала чай. И чаем заглаживала вину.

– Я прощена?

Однажды я поймал её за руку (по глазам увидел, что напугал – напрасно, старый дурак) и велел с раскаянием не шутить.

– Боишься, меня услышат боги? – оскалилась девочка и вырвалась. – Пожелаю – все падут к ногам.

– Не сомневаюсь, Луна.

– Не веришь?

– Ты укротила главного, охотно верю.

Она отводила взгляд – смущённый, но внутренне ликовала. Мне нравилось её радовать. И сейчас, глядя на эту борьбу с волосами, не могу не вступить:

– Иди ко мне, – говорю я. – Помогу.

Она садится к ногам и волосы её лобызают паркет. Гребень отпрыгивает от женских палец; перенимаю, веду им вдоль смоляного полотна. Луна закрывает глаза и внимает плавным движениям.

Сколько лет…

– Ты сентиментален, Гелиос, – говорила одна моя знакомая, – это тебя и погубит. Твоя память, чувства. Мужчин должны губить чрезмерная рассудительность или тотальное безрассудство, а не прокажённая сентиментальность.

Я расчёсываю волосы Луны, но на месте её – мгновения – вижу Стеллу. Блондинка глядит через плечо, кусает губы и смеётся, называет лучшим и заваливается на колени.

– Мне полагается ухаживать за тобой, – отвечаю я.

– Потому что я самая младшая в доме?

– Потому что я люблю тебя.

Стелла, довольная ответом, отворачивается и напевает.

Вдруг звенит голос Луны.

Она поёт. Колыбельную. Такие колыбельные гуляют в народе и встречаются меж всеми кастами. Меня не пугает опечаленный мотив и не терзает текст, в котором гуляют слова из старого наречия и которые Луна попросту повторяет схожими слогами. Меня волнует схожесть двух небезразличных…Я не верю в такие совпадения.

Откладываю гребень и отпускаю волосы. Говорю:

– Что это значит?

– Ты о чём? – щебечет девочка и задирает голову. – Про песню? Мать напевала её моим сёстрам. Может, и мне пела, я не знаю. Не помню её ухаживаний вовсе.

Киваю и – вдруг – прошу уйти.

– Извини?

– Иди.

– Что случилось, Гелиос?

– Прошу.

– Что я сделала? Дело в песне?

Качаю головой. Не в этом, девочка. Смотрю на отброшенный гребень. Гребень из белого камня, который – в день приезда Луны в этот дом – я достал из трюмо Стеллы, дабы обрадовать новую гостью. Её гребень для её белоснежных волос…

Луна хмурится и, не дожидаясь ответа, поднимается.

– Не желаешь говорить? Отрежу их, чтобы больше не встречаться с такими глазами! – пылит она и подступает к рабочему столу, хватает нож для конвертов и заводит его к волосам.

Не верю.

Не верю до момента, пока лезвие не стряхивает первую прядь. Рвусь и разжимаю девичьи кулаки, отбрасываю нож и отпускаю волосы.

– Что за поведение, Луна? Какой такой взгляд?

– Ты заговорил? – вскрикивает она и толкает в грудь. Неожиданно. Обыкновенно эмоции не трогают её сердце. – Такие. Будто я зло тебе сделала. А ведь ты сам предложил, Гелиос!

– Прости.

Она в секунду замолкает. Не понимает.

– Ты, Луна, – объясняю я, – когда у зеркала стоишь, заглядываешься в пространство над плечом. Я не беспокою твоих призраков из прошлого, ты не беспокой моих.

– Хорошо.

– Прости ещё раз.

– Мы услышали друг друга.

– Да.

И поднимает гребень, и уходит на второй этаж. А на следующий день объявляется на завтрак с убранными волосами. Тугой хвост затянут на затылке, а две острые пряди (длиной доведенные до плеч ножом для конвертов) обрамляют лицо.

– Свежо и интересно, – комментирую я.

– Иди ты, – смеётся она.

Я улыбаюсь. Как можно ей не улыбаться?

Воспоминания о первых неделях, складываемых в месяцы, – наплывающие друг на друга и приятные. Они скоротечны, как и всё приносящее наибольшее удовольствие.

Мэри загребает кучу грязного белья и заталкивает его в плетённую корзину под собой. Я, вбирая лучи солнца (с неба), медленно покачиваюсь на качелях, что днём ранее Гелиос велел служащим сколотить на крыльце дома. В воздухе пляшут ароматы лаванды: я собрала цветы по утру и украсила ими плетённую спинку. С открытого на кухне окна выбираются запахи пряностей.

– Хороший день, – вырывается у меня, но мысли ограничиваются не только днём.

Мэри глядит – бегло. Не отвечает, ибо лицо её сегодня грустит.

Появляется третий запах. Травяной чай. Я улыбаюсь пустырю за растянутым вдоль резиденции газоном, нескольким деревьям и невысокому каменному забору. Рядом со мной садится Гелиос – то было ожидаемо.

– Хороший день, – отмечает он и распахивает книжицу.

И я ловлю очередную порцию уклончивых взглядов: в этот раз Мэри растягивает улыбку (которую хозяин – а предназначается она ему, не иначе – не замечает) и нашёптывает согласие. Гелиос быстро смотрит на прачку. И разбивает ей сердце, говоря, что не заметил присутствия.

Подгибаю ноги и подолом платья приглаживаю колени мужчины – случайно; а он случайно касается оголившихся щиколоток костяшками пальцев. С ним так спокойно и рассудительно. Если бы уют выражался в людях, имя бы ему стало Гелиос. Бог Солнца – некогда хмурый – улыбчив и расслаблен. Улыбается мне. Нет в этих действиях лишнего, сокрытого, пугающего или принуждающего. Я, бывает, издеваюсь над ним, развлекая себя: сажусь и, намеренно забывая о коротком платье, поджимаю колени к груди; предупреждаю, что направляюсь в ванную и в красках описываю ласкающую воду; говорю, что в собранных соцветиях, ягодах и плодах находятся обозначенные однажды феромоны. Гелиос отводит взгляд или делает вид, что не понимает. Не знаю, для чего это делаю. Мне нравится.