Чтение онлайн

— Там в ящике кусок сыра. Подай быстренько, — велела она мне.

Я поспешно накинул материнский ватник и кинулся в сени.

— Погодите! — крикнул я и вылетел за дверь.

Человек замедлил шаг у калитки, оглянулся.

— Постойте, я вам сыру…

Человек не остановился и не взял у меня кусок сушеного сыра.

С тех пор я каждый день с тревогой ждал нищего на деревянной ноге, но он никогда больше не постучался в нашу дверь.

Не был я особенным каким-нибудь сорвиголовой, но от старших мне влетало ничуть не меньше, чем остальным. А то и больше. Все из-за моего «длинного носа», который я будто бы совал куда не следует.

До школы далеко: пока дойдешь, пока домой вернешься, чего только не натворишь. Если весна или начало осени — шлепаешь по ручьям, карабкаешься на деревья, лазаешь по чужим садам.

Случается и подраться. Мама едва успевает чинить штаны, зашивать лопнувшие швы курточки, перевязывать ободранные локти, исцарапанные ноги. А зимой как пройти мимо болота, не испробовав, крепок ли лед? Как не проверить меткость броска, запустив снежком в дерево, стену дома?

— Это ты выбил окно у Бендорайтисов? — Гневный взгляд учителя пронзает меня насквозь.

— Бронюс велел. Саукайтис.

— Не велел я, — выкручивается Бронюс, даже не краснеет.

— Он кинул и не попал, а тогда и говорит: «Теперь ты кинь…»

— А если бы он тебе сказал сунуть руку в огонь — сунул бы? — интересуется учитель.

Я молчу.

Учитель поднимает палец и назидательно произносит:

— Надо думать собственной головой.

И я сам себе обещаю: буду думать! Всегда теперь буду думать, что делаю.

Потом опять обещаю. И опять, и опять…

За что только меня тогда не наказывали! Всего не перескажешь, даже запомнить трудно.

Зато я отлично помню, как однажды меня не наказали. А было за что.

Зима тогда стояла холодная, морозная. Снегу навалило — еле ноги вытащишь. Нам надоело играть в войну, лепить снеговиков, таскаться по полям с санками. И вот однажды Бронюс говорит мне:

— А я зайца поймал. В силок попался.

В другой раз Бронюс принес в школу два силка и выменял у Кястаса на складной ножик.

Вскоре после этого и Кястас гордо объявил, что он поймал зайца.

— Большущий, жирный, как теленок. — И он развел руки, показывая, какой большой был заяц.

Попросил и я у Бронюса силок. Задаром не соглашается. Давай, говорит, меняться. А что я ему дам в обмен? Ножика жаль, коньков — тем более.

— Знаешь что, я тебе шкуру от этого зайца отдам, ладно?

Бронюс пристально взглянул на меня:

— А не обманешь?

— Что ты, Бронюс! Вот при Кястасе обещаю тебе.

— Он отдаст, — подтвердил Кястас.

Наутро Бронюс принес мне силки, и после уроков я помчался прямиком домой.

За домом, в саду, снег весь в узорах, точно мамина праздничная скатерть. Я принимаюсь разбирать эти узоры.

Вот синичка прыгала, а это кот небось, наш Райнюс, крался. А вот собака пробежала — следы крупные, глубокие. Как у волка. А что, если волк?

Я вздрагиваю, оглядываюсь назад и тут замечаю мелкие заячьи следы. Мимо торчащих из-под снега темных кустов смородины, мимо слив и вишен убегают они к самому концу сада. То в одну сторону, то в другую, а под ольхой целая площадка вытоптана.

Снег разворошен, видно, возился тут длинноухий на одном месте, стоял, прислушивался, поводил ушами. Ну, погоди ты у меня, явись еще разок!

Я проверяю силки перед школой, осматриваю после школы. Но вот проходит день, два, а они всё пустуют. Свежие заячьи следы четко выделяются на снегу, а в силках — никого.

Бронюс мне проходу не дает.

— Попался, — сообщаю я ему однажды утром. Ведь куда легче соврать, чем терпеть насмешки.

— А какой?

— Вот такой! — Я растопыриваю пальцы и показываю руками.

— Шкура когда будет?

— Как только сдерут.

— Ну смотри!

На следующее утро я снова заявляю:

— Еще один!

— Везет тебе, — с завистью вздыхает Бронюс.

А на самом деле силки точно заколдованные.

Однажды я собственными глазами видел: сидит на горке заяц. И не боится нисколечко. Я слепил снежок и запустил в него. Заяц прыг-скок и снова уселся, шевелит ушами.

Ну и разозлился же я — издевается надо мной лупоглазый. Эх, ружье бы…

Назавтра я прихожу из школы расстроенный. Бронюс пристает, велит шкуру принести, а откуда я ее возьму? «Надо собственной головой думать», — вспоминаю я слова учителя, а что толку. Что уж тут надумаешь…

На всякий случай заглядываю в сад и вижу — что-то копошится под ольхой.

Неужели заяц? Я громко вскрикиваю. Ну конечно! Заяц вскакивает, начинает метаться в силке.

Я бегу через снег, фыркаю, размахиваю руками, а сердце так и стучит от радости: «Попался! Наконец-то ты мой».

Заяц высоко подскакивает, точно хочет перепрыгнуть через ольху. Но силок затянут на задней ноге и не пускает его.

Он снова подскакивает, пытается вырваться, но падает. Прыгает и падает.

Я стою, будто у меня нет сил выбраться из сугроба. Пыл мой остывает, а сердце бьется тревожно, точно это я сам попал в силок.

Заяц снова подпрыгивает и шлепается на землю. Сучит ногами, путается в веревках. Потом замирает. Лежит, разметав ноги, голова на снегу. А веревка силка натянута струной.

Осторожно, словно боясь разбудить спящего, я приближаюсь к моему зайцу. Снег под деревцем истоптан, усеян обломанными веточками, на остром сучке — клок серой шерсти.

Заяц как-то странно неподвижен. Непослушными пальцами я долго стаскиваю петлю, которая до крови врезалась в его лапу.

Скорей бы только освободить его, пусть удирает. Ну его… Но заяц почему-то не встает.

Я подталкиваю его, поворачиваю, пытаюсь как-нибудь поставить на ноги и вдруг догадываюсь — он мертв.

Мысль эта настолько неожиданна, что я в ужасе пячусь от него. Потом наклоняюсь над зверьком и долго смотрю на остекленевший глаз, обращенный прямо ко мне, и никак не могу понять, отчего это произошло. От страха ли он умер? Или… оттого, что очень хотел жить?

Я бреду по глубокому снегу к Бронюсу.