Чтение онлайн

Он прикрыл глаза. Устал до чертиков - опять целую ночь на облаве провел. Людей в ЧК не хватает, все на фронте. Два месяца промелькнули, как один день, а они почти ничего так и не выяснили в деле рыжего. Сам-то он, видно, скрылся из Симбирска - больше с ним никто из чекистов не встречался. "Крючник" на допросах то молчит намертво, то начинает нести околесицу: он, мол, сын бедного крестьянина, безграмотный, контуженный на фронте еще в войну с немцем и к диверсантам попал случайно, по пьяной лавочке. Как же - крестьянин! Руки одни чего стоят - барские, холеные...

С трудом удалось узнать - да и то не у этого "крестьянина", - где он живет. А теперь вот домохозяйка его что-то путает... Другие диверсанты, правда, кое-что рассказали. Но они о белом симбирском подполье ничего не знают - их через фронт всех переправили. И о штабс-капитане Логачеве не слыхали, в один голос утверждают, что руководителем операции у них был какой-то Никитич, который успел убежать.

Задумавшись, Андрей так и сидел, прикрыв глаза. Старуха, которая, уставившись в пол, бормотала что-то о царстве божием на земле, вдруг посмотрела на следователя и умолкла. Затем, повернувшись лицом в угол, опустилась на колени, стала быстро креститься и отбивать поклоны. Открыв глаза, Андрей с минуту смотрел на кланяющуюся фигуру перед его столом, не поняв сразу после короткого сна, где он и кто это.

– Долго молиться будете?
– вскочил он.
– Здесь не церковь! Да знаете ли, что вам будет за отпирательство?
– Старуха продолжала кланяться, и Андрей незаметно для себя перешел на крик: - Хватит, слышите, что я говорю, хватит притворяться! Вот отправлю в тюрьму, тогда поймете, что к чему!..

Дверь открылась, и в комнату вошел Золотухин. В первое мгновение он буквально застыл - настолько удивительная картина открылась ему: стоящая на коленях спиной к столу старуха, беспрерывно отбивающая поклоны, и возвышающийся над ней Андрей, красный, беспомощный. Никита быстро подошел, склонился над старухой.

– Вставайте, бабуся, вставайте.
– Усадив ее на стул, налил в кружку воды из графина.
– Вот выпейте и идите себе тихонько домой. Там и помолитесь спокойно. Идите, бабуся, идите...

Проводив старуху в коридор, он вернулся к ошарашенному Андрею.

– Ну, товарищ помуполномоченного, опять не тем методом работаете? Никита усмехнулся.
– Сколько раз я тебе говорил, что чекист никогда не должен на допросах повышать голоса даже с врагом. Спокойствие и уверенность - знаешь, как этого контра боится? А тут ты даже не с врагом дело имеешь, с рабочим человеком...

– Как же - с рабочим, - буркнул Андрей.
– Она саботажница настоящая. Так и не говорит, кто к ней того типа привел.

– Нет, она наш, пролетарский человек. Только темный, забитый жизнью и религией. Это понимать нужно, чекисту особенно. Надо отличать настоящего врага от человека, который заблудился по неразумению, но нутром наш. Понял? А то так мы можем знаешь каких дров наломать! Нам Советская власть доверила большие права, и мы должны ими пользоваться осторожно, с умом.

– Уж когда дрова рубят, щепки обязательно бывают...

– Как это щепки, какие щепки!
– не на шутку рассердился Никита.
– Да ты соображаешь, что говоришь? Ишь какой - щепки!.. С людьми ведь дело имеем, с живыми. И к каждому нужно подходить очень осторожно. Добрым тоже нельзя быть, но это когда мы до конца уверены, что перед нами настоящая контра. Я считаю, чекисты и есть те люди, которым рабочий класс доверил отделять правых от виноватых. И не только беспощадно бороться с врагом мы должны, но и видеть, кто просто ошибся, воспитывать их. А ошибиться сейчас ох как легко - вишь катавасия какая кругом! Тут многие, кто послабее, голову теряют, только смотри... На кого ты кричал-то? На старушку, вдову портного. Может, ты ее так своим криком запугал, что она со страху все и позабыла, ведь ей небось уж за семьдесят. А может, и другой кто ее раньше припугнул... Не знаешь? Вот-вот... Что-то не усвоил ты того урока как следует. Помнишь еще хоть?..

Андрей опустил голову. Никита напомнил ему об одном из его первых шагов в ЧК.

Буквально через неделю после того, как он стал помощником уполномоченного, его и Золотухина срочно вызвал Лесов.

– На станции Брендино из трех вагонов исчезло зерно, предназначенное для отправки пролетариям Петрограда, - сказал председатель губчека.
– О значении хлеба для революции говорить не буду - и так все понимаете. Возьмете у железнодорожников дрезину и срочно туда...

За двое суток они с несколькими красноармейцами облазили станцию и ее окрестности, опросили всех, начиная с начальника станции и кончая стрелочниками и обходчиками. Пустые вагоны стояли в тупике, сиротливо зияя раскрытыми дверями, - часовой, стоявший около них, был убит. Железнодорожники в один голос утверждали, что ничего не видели и не слышали, даже, мол, не знали, хлеб ли в этих вагонах или что другое.

– Ну уж, что хлеб там, наверняка знали, - твердо заявил Никита после допроса.
– Крутят граждане что-то.

– А я думаю, надо вызвать начальника станции и его помощника и припугнуть: дать два часа на раздумье, а если не скажут, расстрел, сказал Андрей.

– Крут ты, братишка, больно. Знаешь, как это называется? Самоуправство! Ведь если они ничего не знают, а ты их кокнешь, то, во-первых, невинные люди пострадают, а во-вторых, ты все равно дело не сдвинешь.

– Ну а если скажут с испугу? К тому ж я ведь только пригрозить хотел расстрелом.

– Пригрозить расстрелом - тоже не метод. И почему именно начальнику и его помощнику? А остальные как же - дежурные, сцепщики, стрелочники?.. А может, и вправду железнодорожники здесь вовсе ни при чем? Нет, конечно, кто-то из станционных обязательно замешан - иначе откуда же те неизвестные нам грабители узнали, что в вагонах зерно? Правда...
– Никита задумался на мгновение.
– Слушай, а почему ты именно начальника и его помощника предлагаешь?

– У этого начальника уж больно вид буржуйский: толстый, в шинели с пуговицами - вон какой! Такой обязательно Советской власти навредить постарается, уж будьте уверены.

– Уверенным-то быть особо нечего. Он же начальник, на виду. Так что, даже если и захочет, остережется вредить, знает: его первого и потянут. Да, а по внешнему виду ты людей не суди. Иной на вид буржуй буржуем, а наш. Вон я Луначарского, народного комиссара, недавно портрет видел в книжке. Так он, знаешь, даже в галстуке и в жилетке. Во как! А ты говоришь!.. А помощник, помощник-то чего тебе не понравился? Вид у него вполне рабочий, и тощий он...

– Он, знаешь, как-то глазами сильно косил, когда мы их допрашивали.

– Вот те на, тоже признак нашел! Так всех перестрелять можно. Но... В общем-то, доверимся твоему пролетарскому чутью - поспрашиваем их еще. Только безо всяких там "расстреляем", понял? Зови!..

И опять двухчасовая беседа с начальником станции и его помощником ничего не дала. Когда они ушли, Золотухин сказал:

– Так я и думал: не тот метод. Но и мне что-то в них не нравится. Что - не пойму... Ладно, ты оставайся здесь, продолжай поиски, поспрашивай еще женщин, детишек, а я катану на денек в Симбирск, посмотрю, может, там в управлении этих двух знают, документы их есть. Ясно?