Чтение онлайн

Наконец, мы выполнили всю работу и могли ничего не делать до возвращения «Пилигрима». Зато и провизия —чай, мука, сахар и патока — из-за непомерной расточительности нашего начальника тоже была на исходе. Мы подозревали, что он продавал припасы в городе. На это нас навела замеченная за ним привычка угощать приходивших к нам молодых индианок патокой. Перспектива пробавляться пшеничным кофе и сухарями вовсе не радовала нас. Мы устроили складчину, я взял большой мешок из-под соли и отправился верхом в город. Вернулся с «полным грузом» бобов, огурцов, груш, арбузов и прочих плодов, которыми меня снабдила молодая женщина — владелица богатого огорода. Узнав, что я с американского судна и что мы нуждаемся в провизии, она щедро одарила меня этими деликатесами, после чего мы жили недели две словно бойцовые петухи на откорме и вдобавок позволяли себе то, что моряки называют «коечной вахтой», а именно не поднимались с постелей до тех пор, пока не был готов завтрак. Несколько дней я перебирал содержимое моего сундучка и латал износившуюся одежду, так что навел в своем хозяйстве полный порядок. Потом занялся «Руководством по навигации» Боудича, которое всегда держал при себе. Большую часть этой книги я уже прочел раньше, а теперь тщательно изучил ее от начала до конца еще раз, выполнив и все упражнения. После этого я совершил набег на Шмидта и прочитал все его наличные книги. Недостаток в чтении был столь велик, что любая книжонка, даже сказка для самых маленьких детей или половина рваного морского альманаха, представляла собой настоящее сокровище. Например, за один день я прочел от корки до корки собрание анекдотов и получил удовольствие не меньшее, чем от хорошего романа. А когда уже казалось, что все запасы иссякли, я обнаружил у Шмидта на самом дне его сундучка годвиновский роман «Мандевиль» в пяти томах. Мне никогда не приходилось читать это сочинение, но после всего переваренного мной хлама одного имени автора было достаточно, чтобы увидеть в найденной книге бесценную жемчужину. Я с жадностью ухватился за добычу и в течение двух суток вставал ни свет ни заря и читал до самого захода солнца, почти пьянея от наслаждения. Без преувеличения могу сравнить это с чувством путника, припавшего к источнику посреди пустыни.

Но от возвышенного до смешного, а в моем случае от чтения «Мандевиля» до обработки шкур, всего один шаг ибо

в среду, 18 июля с наветра появился «Пилигрим». Пока он входил в гавань, мы успели заметить, что его внешний вид значительно преобразился. Короткие брам-стеньги были подняты, булини сняты (за исключением нижних парусов), с нижних реев сняты четвертые бугели, а с фок-мачты — брам-салинг, многие блоки пустовали, и по-новому был проведен бегучий такелаж. Словом, все сильно переменилось. Какой-то новый голос отдавал команды, а на юте появилось новое лицо — низкорослый смуглый человек в зеленой куртке и высокой кожаной шляпе. Все эти перемены произвели на берегу величайшее возбуждение, и мы с нетерпением ожидали, когда спустят шлюпку, чтобы узнать обо всем в подробностях. Наконец якорь был отдан, паруса убраны, шлюпка подгребла к берегу, и мгновенно разнеслась новость, что ожидавшееся бостонское судно уже в Санта-Барбаре, и капитан Томпсон принял на нем команду, поменявшись с капитаном Фоконом, который перешел на «Пилигрим». Это и был тот самый человек в зеленой куртке. Шлюпка сразу же пошла обратно, не дав нам времени на дальнейшие расспросы, и пришлось дожидаться вечера, когда мы взяли ялик, лежавший на пляже, и отправились на «Пилигрим». А когда я наконец вступил на борт старого брига, меня подозвал второй помощник и вручил адресованный мне большой пакет с пометкой: «Судно „Элерт“». Его-то я и дожидался, но тем не менее сумел сдержать свои чувства и не открыл сразу, а сделал это только на берегу. Я нырнул в кубрик и увидел все ту же компанию, чему немало обрадовался. Тут же последовали многочисленные вопросы о новоприбывшем судне, о последних известиях из Бостона и многом другом. Стимсон тоже получил письма, но ничего примечательного в них не сообщалось. Все единогласно решили, что «Элерт» превосходное судно:

— Даже больше, чем «Роса».

— В нем хватит места для шкур со всей Калифорнии.

— Фальшборт в рост человека.

— Первоклассная посудина.

— Щеголь, каких поискать.

Капитан Томпсон принял на нем команду и вышел в Монтерей, откуда должен был идти в Сан-Франциско, и здесь, в Сан-Диего, мог объявиться не раньше, чем через два или три месяца. Кое-кто с «Пилигрима» встретил на «Элерте» старых соплавателей и провел у них в кубрике час-другой накануне отплытия. После этого рассказывали, что палуба там белая как снег — ее скребут песчаником каждое утро как на военных кораблях, и вообще все «в лучшем бристольском виде»: отличная команда, три помощника, парусный мастер, плотник, и вообще все в полном комплекте.

— Вот у них действительно старший помощник — человек! Да и на палубе не бараны!

— Да, этот знает свое дело и других заставит работать. Он не спустит ни капитану, ни матросам.

Получив все возможные сведения об этом судне, мы спросили про нового капитана. Однако он пробыл на борту совсем не так долго, чтобы о нем могло составиться определенное мнение. Говорили только, что он сразу принялся за дело — в первый же день поднял брам-стеньги и снял лисельный такелаж.

Разузнав все новости, мы погребли к берегу. Как легко догадаться, едва я добрался до дома, как набросился на свой пакет, в котором оказался порядочный запас полотна, фланелевых рубах, башмаков и прочего, но самую большую ценность представляли, конечно, одиннадцать писем. Я провел за их чтением почти всю ночь, после чего тщательно запрятал это сокровище, чтобы снова и снова перечитывать на досуге каждый листок. Кроме того, имелось еще полдюжины газет, и в последней из них сообщалось, что «судно „Элерт“, капитан Эдуард Фокон, вышло в Кальяо и Калифорнию». Только тот, кому приходилось бывать в дальних странствиях, поймет наслаждение, которое доставляют газеты из дома. Я читал все без исключения — объявления о сдаче домов в наем, о потерянных и украденных вещах, аукционах, словом, не пропускал ни единой строчки. Ничто так не способно заставить человека почувствовать себя в родных местах, как чтение газеты. Даже само название «Бостон дэйли эдвертайзер» звучало для меня сладкой музыкой.

«Пилигрим» разгрузил шкуры, и мы снова принялись за работу, так что уже через несколько дней жизнь вошла в старую колею: сухие шкуры сменялись вымоченными, очистка — выколачиванием, и так без конца. Однажды, когда, склонившись над растянутой шкурой, я срезал с нее ножом остатки мяса, ко мне подошел капитан Фокон и, спросив, как мне нравится Калифорния, продекламировал: «Tityre, tu patulae recubans sub tegmine fagi» [36] . «Весьма `a propos [37] , и к тому же доказывает, что ты учился латыни!» — подумал я. И все же это была любезность с его стороны, а вниманием капитана пренебрегать не следует. Его величество капитан Томпсон никогда не снизошел бы до этого на глазах у всей команды, но Фокон был человеком образованным и даже склонным к занятиям литературой, у него было хорошее положение в обществе, так что он знал истинную цену всему окружающему.

Суббота, 21 июля. «Пилигрим» поднял паруса и ушел к наветренному побережью, а мы остались со своими прежними заботами. Впрочем, благодаря большому запасу дров, равно как и тому, что дни стали длиннее и установилась прекрасная погода, у нас оставалось много свободного времени. Присланное из дома полотно я довольно быстро превратил в брюки и куртки, а из остатков материи соорудил себе шляпу, так что каждое воскресенье щеголял теперь во всем новом, да еще сшитом собственными руками. Обычно после выполнения «дневного урока» мы заполняли наш досуг чтением, починкой платья, а то и просто сном. Иногда мы брали собак и совершали прогулки в заросли, где выслеживали койотов, кроликов и зайцев, разыскивали гремучих змей или же время от времени отправлялись в пресидио. Было у нас и другое развлечение, называвшееся «жечь воду»; так мы называли ловлю лангустов. Соорудив факелы из просмоленной веревки, обмотанной вокруг палки, мы, выбрав ночь потемней, садились в ялик и отправлялись на ловлю. На носу сидел факельщик, а у бортов — матросы с гарпунами в руках. Держась ближе к берегу, там, где открытый песчаный грунт, мы выходили на глубину трех-четырех футов и так ярко освещали дно, что, казалось, нашли бы в песке даже булавку. Лангусты — легкая добыча, и мы обыкновенно загружали ими весь ялик. Труднее было добывать рыбу, но она, самая разнообразная, тоже попадалась часто и в изобилии. «Пилигрим» привез нам запас рыболовных крючков — вещь невиданная на этом побережье, — и несколько дней подряд мы ходили на мыс и наловили много трески и макрели. Во время одной из таких экспедиций мы стали свидетелями сражения между двумя сандвичанами и акулой. Джонни (акула) резвился вокруг нашего ялика, рвал зубами нашу наживку и распугивал рыбу, потом он отстал, но вдруг канаки, которые удили рыбу со скалы неподалеку от нас, подняли страшный шум. Мы увидели, что они тянут линь, на другом конце которого билась акула. Линь все-таки оборвался, но ловцы не хотели так просто упускать свою добычу и попрыгали в воду. Началась возня, напоминавшая перетягивание каната. Акула не успела уйти на глубину, и один из канаков схватил ее за хвост и потащил к берегу. Тогда Джонни изловчился и нырнул под канака — тому пришлось выпустить хвост и отскочить в сторону. Акула ринулась к глубокой воде. Но тут подоспел другой канака и, вцепившись акуле в хвост, поволок ее к берегу. Его товарищ обрабатывал рыбину камнями и толстой палкой. Однако акула снова сумела вывернуться, но, отпустив ее, смельчак все же не позволил ей уйти далеко. Так продолжалось довольно долго: акула яростно отбивалась, извиваясь всем телом и вздымая фонтаны, а канаки вопили от возбуждения во всю мощь своих легких. Акула все-таки вырвалась на свободу и унесла с собой крюк, линь, но у нее на теле осталось немало ран.

Мы поддерживали постоянные связи с пресидио, и к концу лета я весьма основательно пополнил свой запас испанских слов, не говоря уже о том, что познакомился почти со всеми его обитателями, узнал их характеры, обычаи, равно как и законы, под сенью которых протекает их жизнь.

Калифорния была открыта не то в 1534 году Хименесом, не то в 1536 Кортесом [38] , и впоследствии там побывало множество искателей приключений и путешественников, состоявших на службе у испанской короны. Страну эту населяли многочисленные индейские племена, она отличалась исключительным плодородием почвы, и, конечно, сразу же распространились слухи о ее золотых копях, изобилии жемчуга в ее водах и о прочих сокровищах. Как только все это стало известно, иезуиты немедленно добились для себя позволения обосноваться здесь, дабы облагодетельствовать светом христианства индейцев. К концу XVII столетия они учредили во всех частях страны миссии, собирая вокруг них местных жителей, получивших крещение и начавших приобщаться к цивилизованной жизни. Для защиты иезуитов и утверждения своей власти над новообращенными, испанцы соорудили два форта с гарнизонами — один в Сан-Диего, а другой в Монтерее, — называвшиеся «пресидио». Впоследствии пресидио возникли в Санта-Барбаре, Сан-Франциско и других местах, а вся страна была разделена по числу этих фортов на большие округа, каждым из которых управлял команданте. Солдаты обычно женились на приобщенных к цивилизации индианках, и постепенно пресидио обросли городками. Со временем в местные порты стали приходить суда, привозившие товары в обмен на шкуры. Так возникла великая калифорнийская торговля. Почти все стада принадлежали миссиям, которые в качестве пастухов использовали своих индейцев, превратив их по существу в настоящих крепостных. Когда в 1793 году Ванкувер посетил Сан-Диего, миссии уже разбогатели и обрели значительную власть над своими территориями, однако в Испании сочли, что они уж слишком принизили власть короля, для того чтобы позволить им и дальше сохранять за собой эти владения. После изгнания иезуитов здесь водворились францисканцы, что, впрочем, не привело к заметным переменам в способах правления. Однако с тех пор, как Мексика получила независимость, миссии неуклонно приходили в упадок, и в конце концов особым законом их лишали всей собственности, а священникам было предписано отправлять только духовные обязанности. Индейцев же провозгласили свободными rancheros. Легко догадаться, что освобождение было провозглашено только на бумаге, а индейцы остаются такими же рабами, как прежде. Зато в миссиях все совершенно изменилось. Священники уже не пользуются никакой властью в делах, за исключением духовных, а их несметные богатства отданы на растерзание гарпиям из гражданского управления, которых сюда присылают на должности administradores [39] и которые обычно уже через несколько лет наживают целые состояния и покидают свое поприще, оставляя его еще в худшем положении. Священники обычно принадлежали к какой-нибудь одной миссии и поэтому поддерживали ее репутацию: долги вовремя выплачивались, с народом, как правило, обращались сносно, и люди привыкали к тем, кто проводил среди них всю свою жизнь. В противоположность этому administradores, присылаемые из Мехико, суть совершенные чужаки в этой стране, не заинтересованные в ее процветании и вообще не подходящие для своей должности. В основном это люди, оказавшиеся в трудных обстоятельствах, это либо прогоревшие политики, либо отставные военные, которые стремятся лишь к одному — как можно скорее поправить свое положение. Хотя эти перемены произошли всего несколько лет назад, торговля успела захиреть, кредиты сократились, а старые «добрые» миссии пришли почти в полный упадок.

Политическое устройство в стране остается до сих пор без изменений. Здесь существуют четыре, а может быть, и больше пресидио, к каждому из которых приписано по нескольку миссий. Кроме того, имеются еще «пуэблос» — городки с гражданским управлением, в которых нет ни миссии, ни пресидио. На самом севере расположено пресидио Сан-Франциско, потом идут Монтерей, Санта-Барбара, Сан-Луис-Обиспо и Санта-Буэнавентура, где самая лучшая миссия во всей Калифорнии благодаря плодородной почве и богатым виноградникам на ее территории. На юге находятся Сан-Диего, Сан-Хуан-Капистрано, Пуэбло-де-лос-Анхелес (самый большой город на полуострове) и соседняя с ним миссия Сан-Габриель. В духовных делах священники подчинены архиепископу мексиканскому, а в прочих — генерал-губернатору, который осуществляет верховную гражданскую и военную власть во всей стране.

Управление осуществляется по принципу деспотической демократии, ибо в стране отсутствует не только обычное право, но и вообще все то, что мы называем законностью. Законы вводятся и отменяются по прихоти властей и столь же причудливы, сколь капризны сами власти. Формально полагается посылать представителей в конгресс, заседающий в Мехико, но, поскольку поездка в столицу и обратный путь занимают несколько месяцев и само сообщение крайне затруднено, депутат обычно сидит на месте в качестве постоянного члена конгресса, прекрасно сознавая, что у него дома скорее произойдет революция, прежде чем он получит ответ из столицы по какому-нибудь делу; а если кто-нибудь станет претендовать на его место, ему остается только вызвать соперника на дуэль и таким образом решить проблему переизбрания.

Политические перевороты случаются в Калифорнии довольно часто, и обычно их устраивают люди, стоящие на нижней ступени общественной лестницы и попавшие по разным причинам в отчаянное положение, подобно тому как политические организации могут создаваться подобными людьми и в нашей стране. Конечно, единственная цель таких людей — отхватить кусок пожирней. Но, вместо того чтобы жульничать на выборах, печатать пасквили в газетах, устраивать званые обеды и раздавать лживые обещания, как это делается у нас, они просто берут в руки мушкеты с примкнутыми штыками, захватывают пресидио и таможню, делят добычу и провозглашают новую власть. Что касается закона, то он им неизвестен, здесь его заменяют чувство страха или решительность. В Пуэбло-де-лос-Анхелес некий натурализовавшийся янки, перешедший в католичество и взявший себе жену из местных, в один прекрасный день был зарезан у себя дома на глазах у всего семейства мексиканцем, с которым недавно поссорился. Другие местные янки схватили убийцу, а само дело представили на рассмотрение генерал-губернатору. Однако тот отказался сделать что-нибудь, и соотечественники убитого, потеряв надежду найти справедливость, заявили, что сами свершат правосудие. По стечению обстоятельств в Пуэбло собрались тогда тридцать или сорок вооруженных трапперов из западных штатов, и они, объединившись с местными англичанами и американцами, которых также набралось человек тридцать, захватили город и, прождав некоторое время, приступили к суду над убийцей, руководствуясь законами своей страны, то есть избрали судью с присяжными, допросили свидетелей и самого преступника, затем признали его виновным, приговорили к смерти и расстреляли на глазах у всего города. Перед казнью имя каждого участника судилища было записано на отдельном листке бумаги, а все листки положены в шляпу, чтобы осуществить приговор по жребию, ибо все до единого рвались исполнить свой долг. Потом вынули из нее двенадцать записок, люди взяли свои ружья и, выстрелив по команде, уложили несчастного на месте. Он был пристойно похоронен, а город был возвращен своим прежним властям. Тогда генерал, сидевший в Сан-Габриеле и носивший титул, от которого не отказался бы и кастильский идальго, выпустил воззвание длиной с фор-марса-булинь, в коем угрожал изничтожить всех бунтовщиков, однако не двинулся ни на шаг из своего форта, прекрасно сознавая, что сорок охотников из Кентукки вместе с дюжиной англичан и янки не уступят целому полку полуголодных метисов Это случилось, когда мы стояли в Сан-Педро (ближайший от Пуэбло порт) и узнали все подробности от очевидцев. Через несколько месяцев на большой дороге между Пуэбло и Сан-Луис-Реем был снова убит человек. Его убийцами оказались его жена и мужчина, с которым она сбежала из дома. Согласно одной версии, иностранцы преследовали их и застрелили обоих. Другие утверждали, что никто ни во что не вмешивался, поскольку дело касалось одних только аборигенов. Мне даже показывали в Сан-Диего человека, который будто бы и был убийцей. Может быть, в этих рассказах перепутались два разных случая.

Но когда преступление совершали индейцы, правосудие или, вернее, месть не были столь медлительными. Как-то в воскресенье, когда я был в Сан-Диего, к сидевшему на лошади индейцу подошел его соплеменник, с которым у него произошла размолвка, выхватил длинный нож и вонзил его прямо в сердце животного. Индеец спрыгнул с падающей лошади, тоже выхватил нож и ударом в грудь положил противника замертво. Парня схватили, заперли в «calabozo», то есть в каталажку, и продержали там, пока не пришло решение из Монтерея. Через несколько недель я увидел несчастного — он сидел на голой земле перед calabozo; его ноги были прикованы цепью к столбу, на руках надеты наручники. Для него не оставалось почти никакой надежды. Хоть он и действовал в запальчивости, а убитая лошадь была у него самой любимой, но он был индеец, и это решило дело. Еще через неделю я узнал, что его застрелили. Эти несколько примеров дают представление о том, как отправляется правосудие в Калифорнии.