Чтение онлайн

Твоя левая рука была мраморно-белой выше жгута, и я зубами расслабил его.

— Понимаю: ты хочешь побыстрее дойти до моего уровня. Чтобы быть на равных во всем. Тебе мало, что наши души на одной волне, тебе надо, чтобы и тела одновременно корчились в ломках. Это так романтично, правда?

Ты кивнула с улыбкой, демонстративно не замечая моего сарказма.

— Есть способ получше, чем героин. Быстрее дойдешь до моего состояния.

— Какой?

— В аптеке продается одно лекарство, свободно, без рецепта. Название вылетело из головы, помню, что на "к". Если его растворить в спирту и пустить по вене, вставляет не хуже беленького. А стоит намного дешевле.

— А в чем тогда подвох? Почему тогда ты его не употребляешь?

Ты наконец выпустила из пальцев шприц. Я стянул с твоего локтя жгут и принялся растирать предплечье.

— Минусы есть. Полное привыкание после двух-трех приемов и невозможность соскочить — ломает слишком мучительно. Живут после регулярного употребления в среднем года полтора-два. Но тебе же это не важно, наоборот: чем быстрее, тем лучше. Ну что, идем в ближайшую аптеку?

— Ты серьезно?

— Вполне. — Я взял твою левую руку, ожившую и порозовевшую, и погладил по вене, проступившей под тонкой кожей. — Есть, правда, еще один минус, но тоже несущественный. Измельчить эту гадость полностью невозможно, а крупные кусочки в местах укола вызывают некроз тканей. Попросту гниение. Я видел женщину, у которой за полгода употребления от руки осталась только лучевая кость. Вот эта, — я сжал твое запястье, и ты болезненно дернулась. — Две тонких косточки, а плоти нет — своеобразное зрелище. Потом она стало колоть в бедро, и оно тоже приобрело не лучший вид. Полгода на игле — и человек превращается в статиста в фильме ужасов. Но тебе-то какая разница? Я буду с тобой, а семья, друзья, коллеги — которые станут шарахаться от тебя, пытаясь подавить тошноту, а постоянная адская боль — это ведь такие мелочи. Они жили недолго и плохо, но зато умерли в один день.

Я отстранился, поднялся на ноги и отошел к окну. Вжался лбом в стекло.

За спиной было тихо.

— Делай, что хочешь — не буду тебе препятствовать. Помогать, правда, тоже. Только знай: чтобы стать такой же, как я, тебе придется убить для этого себя. А значит, и меня заодно — мы теперь так связаны, не разорвать. Такой вот парадокс.

— Прости меня, ладно? — Ты прижалась ко мне и часто моргаешь в спину, и сквозь тонкую рубашку я чувствую, как щекочут кожу мокрые ресницы. — Во мне много глупости, очень. Мне трудно бывает понять, что дважды два вовсе не обязательно четыре, как учили в школе, но в ответе может быть пять, сорок девять или бесконечность.

— В нашем с тобой случае дважды два — бесконечность.

От твоих прикосновений тоска и тяжесть рассасываются. Зато адски начинает ныть рана под повязкой.

— Да. Ты хорошо сказал. Понимаешь, я хочу все принять, все вместить. Стать идеальной, как круг или сфера. Но совершенство — не прерогатива этого мира.

— А в каком мире ты бы хотела жить?

— Там, где в душу можно войти, как в распахнутый настежь дом. Видеть, как видит твой любимый человек. Знать все то, что знает он. Чтобы тело и разум были не постоянной данностью, но временными пристанищами.

— Тогда никто не будет за ними ухаживать. Кому интересно возиться с местом, где пребываешь короткое время?

— У тебя болит шея.

Это не вопрос, а утверждение. Я знаю, ты чувствуешь мою боль так же часто, как я вижу через тебя.

— Болит — значит, живой. Что не может не внушать оптимизма.

— Можно вопрос?

Ты усаживаешь меня на стул и принимаешься осторожно разматывать бинт, чтобы посмотреть, что там творится.

— Для тебя — хоть луну с неба, хоть крокодила из ванной.

— А почему ты сам не перешел на это лекарство на букву "к"? Для тебя же было чем хуже — тем лучше.

— Смешно звучит, но, как выяснилось, я люблю собственное тело. Медленное самоубийство — да, но смотреть, как оно на глазах разлагается… Видимо, еще не дошел до той стадии, когда становится совсем пофигу. У меня слишком сильная психика и организм в целом. Даже ломки начались гораздо позже, чем обычно бывает. Чертово тело сопротивляется убиванию до последнего.

— Ой! — Это ты добралась до раны. — Знаешь, я, пожалуй, завяжу обратно, только поменяю бинт на чистый. Выглядит пугающе. Но лучше, чем было, — ты выдавила улыбку.

*** — Я хотела от тебя ребенка. Сейчас реально родить здорового малыша, даже если оба родителя заражены. Но ты так отчаянно сопротивлялся.

— Еще бы. Очень не хотелось передавать свой испорченный генофонд ни в чем не повинному младенцу.

— Генофонд как раз отличный. Ты сам говорил: и сильная психики, и организм. И мозги неплохие. Если бы было больше времени, думаю, сумела бы уговорить.

— Ты можешь родить сейчас.

— Но уже не от тебя.

— Зато воспитывать будем вместе. (Смеется.)

— Нет уж. Мы же договорились, что ложимся в психушку, а там насильники-санитары и смирительные рубашки, не до детей. К тому же тогда это было важно, а сейчас уже нет. ***

7.

Однажды ты привел в дом собаку. Огромную грязную дворнягу с перебитой передней лапой. Сразу стало тесно и запахло мокрой псиной. Она лежала в прихожей, жмуря гноящиеся глаза, а ты сидел рядом на корточках и гладил лобастую голову, не обращая внимания на угрюмое рычание и грязные следы, остающиеся на ладонях.

Ни о чем не спрашивая, я налила в миску молока, покрошила белого хлеба и поставила перед мордой зверюги. Пес пил, жадно чавкая, молоко с клекотом проваливалось в гортань, бока судорожно дергались.

— Где ты подобрал это чудище?

— Возле подъезда. Он сам привязался.

— Так это "он"?

Я хмыкнула. Не то чтобы не люблю собак, скорее наоборот. Но эта выглядела уж слишком пугающе. И одновременно жалко.

— Мне долг нужно отдать. Сможем его вымыть?

— Если он мне голову во время этого процесса не откусит.

— Нет, он все понимает, поэтому и пошел за мной. Я его не звал.

— Ладно, под твою ответственность.

Я пошла в ванную набирать воду. Ты — следом. Присел на край ванны, сунул под горячую струю кисти рук. Они тут же набухли и стали красными. Глаза у тебя были чужими и отсутствующими.

— Это было спустя две недели, как меня выпустили из психушки, сочтя здоровым членом общества. Я напился. Сильно, до состояния полной отключки. До дома, где снимал квартиру, добрел на автопилоте, а на подходе к подъезду, на детской площадке, вырубился. Было март, но еще морозило. Замерзнуть за ночь до смерти — раз плюнуть. Помню, последним проблеском мысли перед отключкой было что-то вроде надежды: заснуть, закоченеть… окончательно. Очнулся от того, что нечто влажное и горячее елозило по лицу. Со сна почудилось, будто трут мочалкой. Пробуждение было ужасным: в голове молот и наковальня, все тело застыло, как у трупа, а тут еще эта псина… Странно, обычно собаки не любят пьяных, а эта лизала, и еще в глаза заглядывала, да так ласково, словно сочувствуя. Именно это сочувствие меня и взбесило. Какого черта она вывела меня из забыться, вернула к жизни? Кто ее просил, тварь… Разбудила в жизнь, тогда как околеть во сне, в бесчувствии — самый легкий выход. Я поднялся, с третьей попытки, и побрел. Она — за мной. Маленькая, грязно-белая, она отчаянно махала хвостом и повизгивала от радости. Она уже воспринимала меня как друга, как хозяина. Как же: разбудила, спасла от обморожения, и теперь я изолью на нее свою благодарность. Было раннее темное утро, часов пять, в домах горели первые редкие глаза окон. Холод адский. Я прикрикнул на нее, чтобы отвязалась. Голос не слушался, вышло хриплое карканье. Псина замерла на миг и вновь затрусила следом. Тогда я подобрал с земли палку и замахнулся. Она могла убежать или хотя бы зарычать, оскалиться. Но она лишь опять притормозила, вопрошая круглыми черными глазами: "Ты чего?.." И махнула два раза хвостом, чуть неуверенно. Злость закипела во мне с новой силой. Я ударил. Она упала и заскулила. Я ударил еще раз — чтобы не обольщалась на мой счет и подальше уносила ноги. Она пыталась подняться, но не могла, дергалась и скулила, а глаза спрашивали: "Ты что?.." Я не рассчитал силу удара: палка оказалась железной арматурой, спьяну не почувствовал веса. Перебил ей позвоночник…

— Прекрати! — попросила я. — Не надо дальше, пожалуйста. Я не могу это слышать.

Но ты продолжал, уставившись в одну точку:

— Я понимал: ее надо добить, она не выживет. Прекратить мучения. Снова поднял арматуру, но опустить не смог. И не потому, что непосильный труд в моем состоянии — и на ногах-то еле стоял. Не мог и все. Не мог добить животное, которое искалечил… Она продолжала смотреть. Лапы скребли грязный снег. Никогда до этого я не убивал, не мучил живых существ. Даже на занятиях по биологии в институте, где надо было резать лягушек и кошек, отлынивал под разными предлогами. Я отвернулся и побрел к своей парадной. И не сказать, чтобы испытывал страшный ужас или раскаянье. На душе была та же пустота, то же отвращение…