Чтение онлайн

– Неужели быстрая езда смогла сделать тебя разговорчивее? – с интересом заметил Хартман, за окном мимо него проносились многочисленные улочки и оставленные людьми в панике магазины, большинство их которых уже была разграблена.

– Быть может, ты прав, мой друг, – тяжело выдохнул и выговорил водитель в старомодной шляпе. – Что может быть честнее, чем наслаждаться жизнью на руинах нашей умирающей цивилизации? Развлекаться, посещать рестораны, кинотеатры и воспринимать нелюдей в качестве туристов из каких-то далеких стран, словно двенадцать лет назад ничего не произошло.

С подлинным блаженством прислушавшись к чистому реву мотора, что определил успех недельной работы, Фаренгейт поделился еще парой мыслей, навеянных рядами ржавых заборов с колючей проволокой у самой дороги:

– Надеть и больше никогда не снимать розовые очки, дважды в сутки принимать растворенные в сахаре антидепрессанты, пока по остальному континенту за пределами стен ступает апокалипсис.

– Научиться жить по-новому, чтобы не сойти с ума, – после непродолжительной паузы прокомментировал Хартман, у ног которого лежала бутылка выпитого коньяка. – Быть может, от нас этого и хотят?

В эту секунду взгляд пассажира был устремлен к мрачному небу, вернее к каменным глыбам парящих островов, где новая аристократия уже, наверное, успела свить себе резиденции и роскошные дворцы, чтобы с комфортом встретить закат человечества, как и всего мира.

Никому из жителей нижнего города не позволялось заглянуть за мглу, что стала самой настоящей границей между теми, кто был облечен властью и богатством, и всеми остальными, запертыми в клетке бетонных стен. Даже в редкие ясные дни сказочные острова оставались недоступны для глаз посторонних, надежно скрывая тайну верхнего Парижа траурной дымкой облаков. Фаренгейт полагал, что в частности именно по этой причине воздушный транспорт позволялось иметь только периметральной гвардии.

Одинокий автомобиль на безумной скорости мчался по длинному проспекту, ставшему неким памятником ушедшей навсегда эпохе, словно в своей небывалой роскоши демонстрируя превосходство не только перед современниками, но и словно перед теми, кто когда-нибудь населял эти дома с милыми окошками.

Должно быть, оба героя в это мгновенье подумали об одном, вернее о том времени, когда дорогие сердцу люди жили, и им можно было в любое время с легкостью позвонить. Мимо машины пронеслась и вскоре осталась далеко позади одинокая телефонная будка.

– Кажется, стоит только набрать нужный номер, поднять трубку, и на конце провода будет слышен голос, – признался тоскливо и одновременно с этим несколько мечтательно Эрик, словно те, кто был ему дорог и навечно сгинул в пожарище старого мира, сейчас на самом деле был жив и счастлив, находясь где-то очень далеко от извечной мглы этого мрачного города.

Фаренгейт и Хартман прекрасно осознавали, что это было не так, что в реальность оказалась намного трагичнее: старый мир пал. И точкой невозврата стал тот миг, когда связи между людьми были навсегда утрачены, а коммуникация далее десяти километров от стен стала невозможной. Бессмысленно висящие на орбите спутники давно взбесились, точно вдруг разом осознали собственное одиночество, и были обречены созерцать затянувшуюся агонию человечества из космоса, откуда так запросто фиксировались последствия поступи белого тумана.

Вдали стали видны железные пролеты моста, обнажились и тусклые огонь прожекторов на городских стенах, Фрэнк сбавил ход и вслух заключил:

– Многие говорят, что такие как мы принадлежат к потерянному поколению, ведь мы с тобой в сознательном возрасте застали старый мир, а потом в одночасье его потеряли.

Автомобиль грациозно покатился по пролетам широкого моста, холодные воды Сены сразу приковали взгляд Эрика, тот лишь приободрил коллегу:

– Полагаю, что те, кому не посчастливилось родиться после конца света, воспринимают окружающий хаос, как нечто должное. Их трагедия заключается в том, что им уже никогда не понять вкуса той беззаботной жизни, которую знали прежде мы.

Разговор двух приятелей был закончен, как вдруг внезапно оба заметили на противоположной стороне моста размытое черное пятно, что секундой позже разделились на несколько тучных тел, неумолимо приближаясь к героям, как волны в океане, как необъяснимый почти животный страх. Напарники удивленно переглянулись. Водитель предпочел затормозить, а потом, когда из мглы выскочили бронированные грузовики периметральной гвардии, вовсе остановился. Герои не ожидали встретить их здесь сегодня, особенно днем.

– Они словно туннельные крысы, рожденные в темноте и никогда не видевшие света, – неясно дополнил свои слова Эрик или уже был увлечен проходящими мимо роскошного кабриолета колонной броневиками.

Хартман, равно как и Фаренгейт, прекрасно знал, что в трюмах таких грузовиков до места расстрела перевозили разного рода тварей, вовсе не имеющих паспортов, или тех, кому сегодня не посчастливилось быть раздавленным бессмысленной военной машиной охранителей стен.

В скором времени колонна адских грузовиков снова затерялась в полутьме дневного марева позади. Никто из напарников больше не проронил ни слова, будто бы именно эта незначительная деталь могла привлечь излишнее внимание расстрельной команды, что в промышленных масштабах досрочно выписывала из этого чистилища всех, кто даже потенциально считался опасным или был не согласен. Должно быть, именно допущение позволяло столь таинственному руководству периметральной гвардии диктовать свою волю под дулом автоматов и пребывать в неясном статусе, бессрочно исполняя функции правительства последнего города.

Мужчины все не решались прервать тишину, точно их могли подслушать даже в машине, ведь им обоим доводилось слышать о широкой сети информаторов и доносчиков. Фаренгейт также знал и о ночных рейдах, после которых некоторых горожан искать было совершенно бессмысленно, потому что однажды стал случайным свидетелем этого зрелища, по своей лицемерной бесчеловечности напоминающим скорее события хрустальной ночи. Тоска по довоенным временам, постоянная борьба за существование и извечная угроза со стороны белого тумана никоим образом не предрасполагала к появлению самой идеи о малейшем сопротивлении.

Немногословный Хартман включил магнитолу, и в салоне зазвучала приятая музыка, разбавив повисшую в воздухе напряженность. Недосказанность заместилась словами какой-то незамысловатой песни, повествующей о сельской жизни нищего фермера на среднем западе американского континента, где в то время острая нужда вознаграждалась полной свободой. Кабриолет с героями исчез за воротами бетонной стены, чья беспредельная безликость была не так выразительна за частоколом из антенн.

Перед глазами напарников вновь предстали привычные улочки, что полнились огнями газовых фонарей и витрин магазинов, даже прохожие в разных одеждах выглядели беззаботными, ни на секунду не задумываясь о своем удручающем положении, словно горожане однажды заключили контракт, согласно статьям которого неприступные стены Парижа даровали им мнимую безопасность, взамен забирая их свободу и, вероятно, их души.

Фаренгейт хорошо помнил, как он, впервые оказавшись внутри периметра, никак не мог понять, почему горожане могли радовать себя кулинарными изысками в многочисленных ресторанах и кафе с такой легкостью в упор не замечать нужды ближних, кому за стенами порой не доставалось хлеба. Казалось, словно обладание злополучным паспортом определяло принадлежность к человеческому роду или вовсе к роду разумных существ. В тот день Фрэнк списал это на обыкновенный человеческий эгоизм и нежелание знать все правду, ведь именно это позволяет закрывать глаза на все несправедливости, будто бы нуждающимся может помочь кто-нибудь другой. К следующему утру белый туман подступил к Парижу и в один миг похоронил всех, кто остался за стенами, многие встретили свой конец во сне. Счастливая смерть. Фрэнку оставалось с этим просто смириться, и он поступил именно так.