Чтение онлайн

Он должен был ее предупредить.

Он не мог ее предупредить. Она ни за что бы не сыграла это. Это совсем не так просто – разыграть бурю таких чувств. Отчаяние, стыд, чувство предательства. Беззащитность. Все это лучше всего снимать, когда эти чувства настоящие. Парни № 2–7, гномы, зашли в зал. Головы замотаны черным шелком, ему не нужны их лица. Ему нужны только крепкие, беспощадные и властные мужские тела. Они распределяются вокруг клетки, их руки – на прутьях, они просовывают ладони сквозь них и тянут их к Белоснежке, к ее обнаженной груди.

– Смотри на них! – командует он.

– Оставь меня! – умоляет Арина. Камера работает. Сегодня же она захочет от него уйти.

– Это только съемка, Белоснежка, – говорит он, но его голос жесткий – как ножом режет. Для нее съемка давно закончилась. Это – чистая пытка, но она ведь не может сбежать, она – натурально – заперта в клетке.

– Посмотри на них! Что ты чувствуешь? – спрашивает Максим, и она невольно подчиняется, бросает взгляды вокруг. Так много мужчин. Что она чувствует? Страх и унижение. Щелк, щелк. И что-то еще. Щелк, щелк.

– Я чувствую, что я – вещь, – говорит вдруг она. И это – правда. Она растворилась и потеряла себя. Она сидит в клетке, в окружении безликих мужчин. Она не принадлежит себе больше.

– Снято! – крикнул Максим, и вдруг, как по мановению палочки, все закончилось и все ушли. Лампы погасли, и вместо них загорелись настольные светильники. Гномы ушли, обмениваясь какими-то тихими комментариями на немецком и чему-то посмеиваясь. Курт погромыхал чем-то в кухне – видно, складывал приспособления, потом крикнул что-то Максиму и укатил на своем фургончике. Хельга тоже больше не появилась в гостиной.

Съемка была закончена, и им тут было больше нечего делать.

Арина сидела, не шевелясь, и считала до ста. Досчитав, она начинала обратный отсчет. Она видела, что все ушли и что все кончилось, но ей просто хотелось больше ни о чем не думать и ничего не знать.

Тридцать восемь…

Тридцать семь…

Тридцать шесть…

– Белоснежка, ты как? – Максим подошел к клетке и наклонился, чтобы помочь ей выйти из клетки, но она лишь отвернулась в угол, прижав колени к подбородку и натянув до плеч окровавленное платье.

Тридцать пять…

Тридцать четыре…

Тридцать три…

Максим вздохнул, разглядывая с сожалением девушку, отвернувшуюся к стене. Постояв так, он опустился на пол и сел рядом с открытой дверцей клетки.

– Я свинья, и я говорил тебе об этом, – сказал он будничным тоном.

– А я не поверила, – после долгой паузы прошептала Арина.

– Зря. – Максим покачал головой и протянул руку, положил ладонь ей на плечо. Она напряглась всем телом, но руку убрать не смогла – сил у нее совсем не осталось.

– Это страшно – чувствовать, что ты совершенно бессильна, да? – спросил он, и его рука сжала ее плечо сильнее. Она вскрикнула, пытаясь ему воспрепятствовать, но он все же заставил ее выйти из клетки.

– Да, это очень страшно, – бесцветно согласилась она, отвернувшись. Он приподнял ее, усадил к себе на колени и принялся укачивать, как ребенка.

– Это может быть и потрясающе, – нашептывал он как бы между прочим. – Просто мы застали тебя врасплох. Если бы ты знала…

– Если бы я знала, меня бы тут не было, – бросила она все так же бесцветно.

Он кивнул:

– Справедливое замечание. Но ты просто не понимаешь. Ты Белоснежка. Это будут потрясающие кадры, совершенно потрясающие. Ты великолепно отработала, – сказал он, обнимая ее. Она не препятствовала ему, но давала понять, что ей глубоко безразлично, что делают его руки. И губы.

– Мне наплевать. И я не Белоснежка.

– О, но для меня ты Белоснежка. – Максим приблизил ее лицо к своему. Арина закрыла глаза и попыталась отвернуться, но ускользнуть не удалось. Настойчивые губы завладели ее губами и страстно впились в них. Он наслаждался ее неподвижностью и отстраненностью.

«Ты – моя девочка, – подумал он про себя. – И никуда я тебя не отпущу».

Он раздвинул языком ее губы и проник к ней в рот, жадно обследуя каждый уголок, прикасаясь к зубам, язычку, посасывая его кончик. Он с силой отвел ее прижатые к оголенной груди руки в стороны.

– Мне нравится, когда твоя грудь открыта.

– Я устала. Я хочу домой, – слабо уворачивалась Арина, стараясь не поддаваться его поцелуям и сводящему с ума запаху его тела. Он слишком близко, устоять трудно.

– Мне нравится, что ты устала, – прошептал он. – Я хочу трахнуть тебя прямо здесь, у камина. Усталую и измученную.

– Я не хочу этого, – возразила Арина, хотя это и не было правдой. Стоило ей услышать, как он произносит это ужасно грубое слово – «трахать», как уже знакомый жар физического желания внутри заставил ее тело напрячься и выгнуться дугой. Она глубоко вдохнула. Его горячий взгляд прожигал ее, он склонился и провел языком по ее напрягшемуся соску. Ей хотелось пойти еще дальше и позволить ему еще больше. Впрочем, позволить – это слово совсем не для Максима. Он приходит и берет свое. Он самоуверенный, эгоистичный, с каким-то странным, сумасшедшим и извращенным чувством красоты. И все же… именно это и возбуждает сильнее всего.

– Ты мне врешь, моя Белоснежка, – рассмеялся Максим и склонился к ее обнаженной с одной стороны груди. Он захватил сосок двумя пальцами и слегка сжал его. Арина невольно простонала в ответ на огненную искру, пролетевшую от соска по всему телу.

– Не вру, – уперлась она, крепко зажмурившись. Не поддаться его взгляду было бы невозможно.

– Я накажу тебя за это вранье, и очень скоро. Открой глаза, моя принцесса, и скажи мне, что не хочешь меня, – потребовал Максим и нежно отвел ладонью волосы с ее лица. – Ты так прекрасна. Я так хочу сделать тебе больно. Ты позволишь мне это?

– Ты уже сделал, – прошептала она.

– Я хочу еще, – прошептал он, оголяя вторую ее грудь. Она не удержалась и открыла глаза. Его лицо было совсем близко. Он смотрел на нее с восхищением. Она знала, что косметика потекла и черные разводы вокруг глаз, наверное, ужасные. Ему нравится, когда она заплаканная и беззащитная.

– Почему ты хочешь сделать мне больно?

– Я хочу, чтобы ты была моей полностью. Чтобы ты делала все, чего я захочу. Я хочу владеть тобой.

– Как вещью? – смутилась она, но Максим не стал отвечать. Он резко рванул платье и разорвал его до конца. Оно повисло на ней лохмотьями. Только тонкие трусики защищали ее теперь, и от этого ощущения беззащитности и доступности, близости его рук у Арины закружилась голова.