Два мира
Шрифт:
Так вот, этот самый колдун в сопровождении Хусейна и его приятелей стал периодически появляться неподалёку от нашего дома, как бы «разведывая обстановку». К концу недели вся деревня была уже в курсе дела и выказывала своё одобрение. Салема же как нарочно никуда из дома в эти дни не выходила. Это придало дополнительную решимость колдуну и толпе, вообразившим, что она боится. Однако, когда этот «маг и волшебник» попытался всё-таки заточить девушку, наконец, показавшуюся на улице, в старый медный кувшин, эффекта не произошло ни малейшего.
Невозмутимая как всегда, она смерила старого плута презрительным взглядом и пошла себе дальше по улице. Люди, которые с любопытством наблюдали за этой сценой из-за различных укрытий, поспешили ретироваться куда подальше. Мама была не на шутку взволнована, я не знала, что и сказать, а вот Хусейн был явно разозлён неудачей. Он что-то крикнул вслед Салеме, какую-то дерзость или угрозу, я даже точно не помню. Джинния даже не обернулась.
А на следующий день, после того как ретировался незадачливый «колдун», Хусейна нашли в своей комнате с сильными ожогами, почти ослепшего. Его родители тут же выдали это за месть Салемы и использовали, чтобы вызвать массовый поход возмущённых жителей к нашему дому. Если с болезнями животных, пропажей вещей они ещё как-то мирились, то с появлением первой жертвы среди людей терпение толпы лопнуло.
От матери потребовали, чтобы она прогнала джиннию, в противном случае грозили обо всём рассказать властям. По всей видимости, не это напугало мать – в какой-то момент она поверила, что Хусейна искалечила действительно Салема и вынуждена была признать, что та может быть по-настоящему опасной. Мама обратилась к Салеме со следующими словами, которые дались ей нелегко:
– Всё это время мы с тобой ладили, девочка. Но сейчас… То, что случилось с этим юношей… Я могу тебя понять отчасти… Но будет лучше, если ты оставишь нас.
Я с замиранием сердца ждала, что будет дальше. Сама я также считала, что Салема отомстила Хусейну, и готова была вступиться за мать в случае необходимости. Но Салема, посмотрев по очереди на нас обеих, спокойно направилась к двери, не произнеся не слова.
Толпа, ожидавшая снаружи, отхлынула и, расступаясь перед джиннией, дала ей пройти. Всё это происходило молча. Салема ни на кого не смотрела, ни разу не остановилась. Она вышла на ту же самую дорогу, по которой несколько лет назад они с матерью пришли сюда. С тех пор ни я, ни мать больше Салему не видели и ничего о ней не слышали.
Спустя несколько дней выяснилось, что Хусейн сам по собственной глупости взял некоторые реактивы из сумки приглашённого мага, которую тот, в спешке покидая деревню после своего позора, оставил в доме родителей Хусейна. Глупый и самоуверенный юноша решил сам провести обряд против джиннов, о котором прочитал в какой-то книге, но в итоге едва не остался на всю жизнь слепым. А следы от ожогов остались у него до сих пор.
К сожалению, я поздно осознала, как была виновата перед своей сестрой! Чувство вины уже много лет не даёт мне покоя. Единственное, что утешает, – это осознание того, что Салема уж точно не пропадёт, сумеет о себе позаботиться. И, тем не менее, знай я, где она сейчас, я бы сама отправилась туда немедленно просить у неё прощения. Знаю, что бедная мама сделала бы тоже, если бы не её болезнь. Она страдает вдвойне, но я ничем не могу ей помочь!
Такая вот история, и я рада, что, наконец, смогла её кому-то рассказать от начала до конца!»
Глава третья. Плен
Тем временем, пока Ларионов предавался своим размышлениям, конвой преодолел уже несколько десятков километров и вскоре должен был выехать на более-менее приличную асфальтированную дорогу, не сильно пострадавшую за время войны. Так что двигаться можно было бы гораздо быстрее. Однако судьба готовила всем этим людям другую участь. Гуманитарный конвой попал в засаду «Воинов Пророка», проезжая по улицам небольшого городка, который по идее должен был быть от них недавно очищен.
Сначала подорвалась на мине головная машина, потом со всех сторон началась стрельба. У конвоя была неплохая охрана: джипы с пулемётами, почти три десятка хорошо вооружённых солдат, но противник оказался сильнее. Перестрелка продолжалась больше получаса, в результате которой в живых со стороны сотрудников гуманитарной миссии остались только Иван и ещё один врач-хирург по имени Олег.
В общей суматохе, когда каждый на какое-то время стал эгоистом и думал только о своей собственной жизни, эти двое сумели отбежать от зоны обстрела и укрыться внутри ближайшего здания, полуразрушенного от бомбёжек, но достаточно прочного, чтобы там можно было переждать атаку. На них были бронежилеты и каски, которые тоже сыграли свою роль в их спасении. Впоследствии Иван заметил на своём жилете отметины от нескольких пуль, прошедших по касательной, а Олег – несколько вмятин на своей каске. А в первые минуты из-за стресса они ничего даже не почувствовали.
Впоследствии, всё проанализировав, Иван пришёл к выводу, что это был один из самых захватывающих эпизодов в его жизни, когда молодой человек испытывал неподдельный страх перед смертью. Ларионов отдавал себе отчёт, что любая секунда может стать для него последней и ощутил резкое желание выжить во что бы то ни стало. Но ещё страшнее смерти был возможный плен у боевиков. Он слышал многочисленные истории о зверствах этих отморозков, мнивших себя истинными мусульманами, хотя ничего общего с ними не имевших. И поэтому перспектива быть обезглавленным, да ещё и на камеру, совсем Ивану не улыбалась.
Они с Олегом решили отсиживаться сколько потребуется, надеясь, что их никто там не заметит, а когда боевики уйдут, пробираться потихоньку к своим или же попытаться выйти на какой-нибудь отряд правительственных войск. Однако произошло всё не по плану, и впереди этих двоих ждал плен, впрочем, как впоследствии оказалось, непродолжительный.
Боевики стали прочёсывать все ближайшие закоулки в поисках возможных выживших и, в конце концов, наткнулись на Ивана с Олегом. Теперь мужчин выручили нарукавные повязки с красным крестом. «Воины Пророка», увидев, что перед ними не солдаты, а медики, не спешили их убивать, а стали что-то обсуждать между собой на арабском, время от времени поглядывая на Ивана с Олегом. В итоге, после десятиминутного диспута относительно их судьбы они взяли врачей и силой поволокли наружу.
Сопротивляться в данных условиях было бессмысленно – оба это понимали, поэтому молча подчинялись. Так был хоть какой-то гипотетический шанс выжить, а любое сопротивление в тот момент было равносильно самоубийству.
По пути мимо расстрелянного конвоя Иван мог наблюдать тела своих бывших товарищей, изуродованные и окровавленные. Хотя он успел привыкнуть к таким вещам за время, проведённое в Наваджастане, в тот момент его чуть не стошнило, и парень поспешил отвернуть взгляд от этого воистину отвратительного зрелища. По его мнению, Олег испытывал то же самое. Но точно Иван не мог бы сказать, так как не смотрел на него.
Проведя вдоль всей улицы, пленников посадили в кузов старого грузовика, предварительно связав руки за спинами и надев на головы мешки, чтобы они не могли запомнить дорогу. Ещё шесть боевиков сели рядом с ними, полностью отрезая какие-либо пути к бегству. Машина тронулась и вскоре покинула городские кварталы, направляясь куда-то на северо-восток. По пятам ехал джип с крупнокалиберным пулемётом, а позади ещё одна машина, куда сгрузили всё целое, что осталось от гуманитарного конвоя.
Путь занял примерно час с небольшим, хотя относительно времени что Иван, что Олег могли судить очень приблизительно. Их привезли на территорию какого-то промышленного комплекса, довольно серьёзно пострадавшего от бомбёжек, но превращённого боевиками в настоящий укрепрайон.