Два сталкера
Шрифт:
«… К сожалению я не могу точно описать то, что произойдет в результате вашего контакта с аномалиями. Как с пространственной, так и со временной. — Писал Сахаров. Письмо нашлось в рюкзаке, причём сразу же. Было понятно, что на время, пока Майк был недоступен текущей реальности со всеми её проблемами и нуждами, письмо по-быстрому всунули, изрядно помяв. Главное было, чтобы важные инструкции не потерялись. — Проведённые мной опыты свидетельствуют о том, что перенос внутри пространственной аномалии возможен. На основании расчетов, которые нет смысла тут приводить, вероятность успешного прохождения по временному каналу порядка шестидесяти процентов. Точнее не могу считать, поскольку поведение системы „Зона“ в момент наступления времени „Ч“, не поддаётся в полной мере прогнозированию. С равной степенью вероятности следует предполагать, что внутри бывшего зала управления бывшим четвёртым энергоблоком будет как высокая концентрация аномальных очагов и явлений, так и их полное отсутствие. Своего рода „глаз“ урагана, когда снаружи дикий ветер и огромные волны, а внутри полный штиль и ясное небо».
На этом Майк прервался, ещё раз обвёл помещение фонариком и разбросал наугад половину имевшихся у него гаек. Подбирая их с пола, он старательно смотрел по сторонам и прислушивался к ощущениям. Ничего особенного, кроме последствий столь радикальной транспортировки, он не отметил. Также блуждание с двумя фонарями, когда маленький был на вытянутой руке, а большой под стволом и смотрел в другую сторону, не принесли никакой новой информации. Свет распространялся так, как ему было положено. Тени самопроизвольно не шевелились. Ну и ладушки.
Майк продолжил читать. Кусок с экскурсом в историю просмотрел по диагонали и остановился только на том месте, где описывалось то, что надо знать непосредственно ему — что творилось в этом самом помещении, прочти точно тридцать лет назад. Он перечитал эту грустную историю о человеческом идиотизме дважды. Ему стало немного грустно, поскольку обычно казалось, что действия приведшие к грандиозным последствиям сами должны быть не ординарными. В письме Сахарова описывались простая человеческая упёртость, банальная трусость и обычная растерянность хороших людей. Оставалось только надеяться, что Вторую Катастрофу организовывали мужи бледные, со взорами горящими. Жалко, что про неё Сахаров не написал ничего.
Майку подумалось, что ему придётся немного поскучать. Когда он шагал в аномалию, было часа два дня. Он, по собственным ощущениям, с поправкой на вероятную отключку, был в зале управления никак не больше часа. Он даже решил прилечь, поскольку делать больше нечего, чувствовал себя он не так чтобы хорошо, а проспать «праздничный банкет» у него явно не получилось бы. Но тут началось.
По бывшему залу управления стали прокатываться волны световых вспышек. Майк напрягся. Он понимал, что перед ним то, ради чего он и попёрся на станцию, но въевшиеся за три года сталкерские привычки не желали отпускать его так просто. Раз аномалия, значит надо держаться подальше. Майку пришлось напрячься, чтобы его ноги сами не понесли его отсюда, хотя и непонятно куда, ведь по идее выхода быть не должно.
Вспышки, поначалу робкие, две — три в минуту, постепенно смелели. Вскоре все вокруг мигало и стало так светло, что Майк погасил фонарь. Сначала они казались ему бессистемными, но приглядевшись, он понял, в чём загвоздка.
На полу, потолке, стенах проступали не просто светлые пятна. Эти фрагменты зала управления, подсвеченные аномалией, были совсем не такими, какими Майк их увидел при свете фонаря. Когда освещался пол — на нём не было пыли и лежало какое-то покрытие, вроде толстого линолеума. Стены оказывались чистыми и ровными. На пультах жили своей непонятной жизнью огоньки и шкалы. За пультами сидели люди. Эти люди были самой зыбкой частью световых пятен. Смотришь прямо — нет их. Смотришь в бок — краем глаза замечаешь.
Кроме мигания, от которого начали уставать глаза, никаких спецэффектов не было. Полная тишина. Словно в громадном кинотеатре, где показывали немое кино. Словно загадочный киномеханик прокручивал ленту из последних спокойных минут Чернобыльской станции. Перед линзой что-то вращалось, оставляя от целостной картинки только фрагменты и лоскуты. Но вращение ускорялось и картина становилась полнее и чётче. Наливалась красками и проступала объёмом. В какой-то момент светлых участков стало больше чем затемненных. Там, где проступили самые большие куски прошлого, между Майком и изображением словно текла вода, или колыхался тончайший шёлк, или тянулась полоса рефракции…
Сталкер судорожно проверял, а не забыл ли он чего. Рюкзак закрыт и снова за плечами. Оружие перезаряжено и в руках. Прибор Сахарова висел на ремне и здорово тянул шею вниз. Странно, он не казался раньше таким тяжёлым. В какие-то моменты пропадало ощущение собственного тела. Словно в бывшем зале управления (хотя почему это в «бывшем»?) парил разум, у которого всё меньше оставалось стесняющей его плоти. Но Майк не терялся. Он уже прошел через отчаянные мысли, что надо попытаться сбежать, что этого не может быть и так далее… Теперь он был спокоен. Он помнил инструкции. Он помнил прочитанные несколько раз страницы, явно взятые из какой-то книги. Там писалось что…
«В этот день, 25 апреля 1986 года, на Чернобыльской АЭС готовились к остановке четвертого энергоблока на планово-предупредительный ремонт.
Во время остановки блока по утвержденной главным инженером Н. М. Фоминым программе предполагалось провести испытания с отключенными защитами реактора в режиме полного обесточивания оборудования АЭС. Для выработки электроэнергии предполагалось использовать механическую энергию выбега ротора турбогенератора (вращение по инерции). Кстати, проведение подобного опыта предлагалось многим атомным электростанциям, но из-за рискованности эксперимента все отказывались. Руководство Чернобыльской АЭС согласилось.
В чем суть эксперимента и зачем он понадобился?
Дело в том, что если атомная станция окажется вдруг обесточенной, то, естественно, останавливаются все механизмы, в том числе и насосы, прокачивающие охлаждающую воду через активную зону атомного реактора. В результате происходит расплавление активной зоны, что равносильно максимальной проектной аварии. Использование любых возможных источников электроэнергии в таких случаях и предусматривает эксперимент с выбегом ротора турбогенератора. Ведь пока вращается ротор генератора, вырабатывается электроэнергия. Ее можно и должно использовать в критических случаях.
В процессе подготовки эксперимента были последовательно отключены системы, обеспечивающие аварийную защиту реактора, дабы она не помешала в проведении „чистого“ эксперимента на работающем реакторе. Первоначально эксперимент собирались провести днём, но по звонку диспетчера „Киевэнерго“, сдвинули испытания с 14 часов 25 апреля на 1 час 23 минуты 26 апреля. Всё это время реактор работал с выключенной защитой в нарушение всех регламентов.
В результате, к началу испытаний реактор частично потерял управляемость и старший инженер управления реактором Леонид Топтунов не сумел удержать реактор на мощности 1500 МВт и провалил ее до 30 МВт тепловых.
При такой малой мощности начинается интенсивное отравление реактора продуктами распада (ксенон, йод). Восстановить параметры становится очень трудно или даже невозможно. Стало ясно: эксперимент с выбегом ротора срывается. Это сразу поняли все атомные операторы, в том числе Леонид Топтунов и начальник смены блока Александр Акимов. Понял это и заместитель главного инженера по эксплуатации Анатолий Дятлов. Ситуация создалась довольно-таки драматическая. Обычно замедленный Дятлов забегал вокруг панелей пульта операторов. Сиплый тихий голос его обрел гневное металлическое звучание: „Японские караси! Не умеете! Бездарно провалились! Срываете эксперимент!“