Чтение онлайн

Столик на улице. Томик Монтале.

В третьем катрене провисла строка.

Листьев летальное сальто-мортале

на темно-серый рукав пиджака.

Рюмка текилы. Холодная кола.

Колу – для мсье, а текилу – мадам.

Все, что прошляпила высшая школа,

я продиктую тебе по складам.

Ручку сжимаешь, как потное древко

знамени. Кровь приливает к лицу.

Мой герметичный, не злись: пятидневка

наших сражений подходит к концу.

Вольный, как те, что уже отмотали

срок, повторишься в вагонном стекле.

…Столик из пластика. Вторник. Монтале.

Смилуйся! – не говори: Монтале!

Любовь просачивается в щели,

в провалы чужих дворов.

Какое счастье, что мы успели

вкусить от её даров.

– Ты любишь персики? – Да. – Я тоже.

А кинзу? А бастурму?

Зима линяет и снег створожен.

Айда пировать в Крыму!

…Все очертания, все изгибы,

все впадинки позвонка

(когда синхронно – на правый, либо

на левый: кровать узка)

в себя вобрав, совпадая снами,

бессонницей, всем, что есть,

и безразлично, что будет с нами

назавтра, но дай нам днесь…

Любовь смывается, как в гримёрной

лицо, под которым твой

бескровный лик, ни живой ни мёртвый,

не мёртвый, но не живой.

Морозом схваченные ступени,

разграбленное гнездо.

Какое счастье, что мы успели

запомнить друг друга до

бесплотной лепты косого света,

направленного туда,

где под будильником два билета

на разные поезда.

В это лето мы жили на улице …дзе

(но с таким же успехом могли бы – повсюду),

ожидая известий о сильной грозе,

покупая клубнику и даже посуду.

В холостяцкой квартире на самом верху —

с видом то ли кунсткамеры, то ли конторы —

цилиндрический луч в тополином пуху

проникал сквозь неплотно закрытые шторы.

Аритмией ударов сводящий с ума,

жидким златом лохматые клёны окрасив,

корт вставал раньше дворников и мусульман

под гортанные возгласы местных агасси.

И, уткнувшись в подушку, усталым пловцом

спал, совпавший чертами с гонимою расой,

тот, кто ночью склонял надо мною лицо,

искажённое страсти прекрасной гримасой, —

там, на улице …дзе. Я сказала не зря,

что возможна другая, поскольку не всё ли

нам равно, где могла бы застукать заря

этих жадно крадущих, с намывами соли

на предплечьях, с картиной левее окна,

где дриада древесную шкурку сдирала,

и с лимонными плоскими рыбками на

простыне, что все время сползала с дивана…

Я не знаю, рыба ты или птица,

между нами воздух или вода.

Дня ворсисто-серая власяница

увлажняет стрекотом провода.

В задубевшей комнате-одиночке,

что шуршит шедеврами, как худпром,

напишу две строчки, дойду до точки,

тёмно-красной, слева и под ребром.

И увижу: там, где дома-калеки

переходят в стройные Позняки,

проступает некто в кипящем млеке —

синий клюв и алые плавники.

И клубами пара дыша на стёкла,

он, вращая оком, речёт: «Остынь.

Говорил же я: не читай Софокла,

не грызи иврит, не глотай латынь.

И тогда бы ты в плоскостях Эвклида

наконец увидела всё как есть:

у окна чужак в пиджаке из твида,

между вами комната три на шесть.

Но тебе – стань птицей ты или рыбой —

перед тем, как в рыхлую почву лечь,

пролететь её не удастся либо

переплыть, тем более – пересечь».

Имярек на корте продует сет

и в сердцах ракетку забьёт в чехол.

Растворится облака узкий след,

серебристо-розовый, как чехонь.

Заратустра-осень. Шуршанье мантр.

Колебанье комнаты угловой.

На столе бесхитростный провиант

в пятнах астр, подёрнутых синевой.

Приготовим ужин. Дождемся тьмы.

И – пускай за нами придут к утру, —

мы продолжим пир посреди чумы,

заедая фруктами хванчкару,

обжигая алчущих губ края

ненасытным поиском остроты.

Ибо нет «вчера» для таких, как я,

ибо «завтра» нет для таких, как ты.

… Дождь. Рассвета взлётная полоса.

На скамейке ржавый в прожилках лист.

Прикативший раньше на полчаса

в запотевшем «Опеле» спит таксист.

Две капли на дне баклажки и джазовый всхлип трубы —

не более, чем поблажки ленивой мадам Судьбы.

Рыча, рассыпая бисер, дымящийся на весу,

на водах рисует глиссер лиловую полосу.

Вздремни, запустив под веки – травы полинявший жад,

холодные чебуреки, вскипающий оранжад.

… Чем травимся, тем и лечим. Пора осквернить уста.

Но мне поделиться нечем: баклажка моя пуста.

Уже пятаки посланий измерили глубину

вдоль мыса, где пёс Павсаний, бросаясь, кусал волну;

где зноем валун прожарен в лишайной голубизне,

как скрюченный каторжанин с наколками на спине;

и смуглая пара в белом заснула – к виску висок —

мобильник, как парабеллум, на время зарыв в песок.

На катер речушка накатит,

Всплеснёт, как рукой дирижёр.

Нам этого августа хватит

На горький сентябрьский костёр.

На пристани – ныне и присно —

Сквозь трещины старых досок

Сочится смолой кипарисной

Тепла свежевыжатый сок.

Прохладное вязкое время

На отмелях лета светлей.

Последние дни – как деревья

У кромки пшеничных полей.

Последние. Дальше в программе

Стук кресел, шуршанье кулис.

И ты в этой солнечной драме —

Одна из ведущих актрис.

Встаёшь, одеваешься, дышишь,

Уходишь в назначенный час.

Смахнёшь паутинкою с крыши

Дым осени – Яблочный Спас.

Спускаешься, очнувшись от любви,

К простым вещам – пустым вещам, осенним.

Вдруг замечаешь – утро, воскресенье,

Пьёшь квас напротив Спаса на Крови.

Спускаешься к своим привычным дням —

Дворы детьми наполнены, как чаши —

Трамвай пропустишь – он везёт меня —

Друг в друге взгляды отразятся наши,

И я уеду. Утром у реки,

В которую вдыхает ветер море,

Ты вдруг поймёшь – трамвайные звонки

Намного беспредельнее, чем горе,

И город прыгнет за тебя с моста,

А ты с толпой смешаешься и канешь.

Здесь в каждом встречном эта пустота

Блестит на солнце влажными зрачками.

Здесь в каждом эта боль растворена —

Старик сидит у своего окна,

Вдыхая охлаждённый воздух горький.

А в облаках, где ты еще вчера

Бродил, зияет синяя дыра,

И можно в космос съехать с детской горки.

Протри глаза – увидишь сквозь туман,

Как время выедает сердцевину

Намокших долгостроев, как платан

В фонарном свете выгибает спину.

Он снял одежду, он свою кору

Вернул земле, как лягушачью шкурку.

Темнеет рано, пламя поутру

Всё осторожней лижет штукатурку.

И даже плющ по каменной стене

Устал взбираться ночью к мокрой крыше.

Пространство спит калачиком во мне,

Но я его дыхания не слышу.

Весь этот ужас первых холодов

Дрожит под кожей – кутаюсь сильнее.

И женщина звонит. И я готов

Сейчас навек соединиться с нею.

Но командор походкою слепца

Остывшие дворы уже обходит,

И жмутся два испуганных птенца —

Душа к душе в подземном переходе.

Я знаю эти происки зимы —

Её глаза я видел восковые,

Её полки, взобравшись на холмы,

Без боя на закате взяли Киев.

Лишь я держу осаду – у окна,

Но скоро сдамся – подступает к краю

Холодная стальная глубина,

И я хочу, чтоб ворвалась она,

И чётки фонарей перебираю.

Куда честнее ночью одному

Глотать за день скопившуюся тьму,

Жрать валидол, а утром вдруг увидеть,

Как горний свет течёт по хрусталю,

И изумленно выдохнуть – Люблю…

Но этим никому себя не выдать

С двадцатилетними играет в жмурки,

с тридцатилетними играет в прятки

любовь. Какие шёлковые шкурки,

как правила просты, как взятки гладки!

Легко ли в тридцать пять проститься с нею?

Легко. Не потому, что много срама,

а потому, что места нет нежнее,

и розовей, и сокровенней шрама.

Мы взрослели наперегонки.

Мы на время бегали по кругу.

Мальчик, шнуровавший мне коньки

(переделай, это слишком туго!),

первым откатал свои круги.

Врали про плеврит. Нет, политура.

…и так накатаешься,

что, придя, не можешь снять коньки —

сядешь на пол и сидишь как дура.

Тебе ничего не стоит на миллионы частей раздробиться.

Мне нужен месяц, чтобы снести одно яйцо.

Ты ищешь себя, примеряя разные лица.

Я меняю кремы, чтобы не изменилось моё лицо.

Меня любили многие и любить меня тебя научили.

Я любила многих и научилась любить одного.

Короче, акмэ. Но все мои слабости остаются в силе.

Золотое сечение. Но времени остаётся всего ничего.