Чтение онлайн

– С Машей отбывали срок, – кивнула Каплан. – Но никакой мятеж она не организовывала. Мне это не известно.

– Кто ж, по-твоему, организовал? – ухмыльнулся Петерс кичливо, покуда террористка с полной серьёзностью смотрела на его.

– Чёрт его знает, – с омерзением прошипела она. – И в этом меня обвинить хочешь, что ли?

– Одного преступления с тебя хватит, – перебил заместитель председателя. – Рассказывай про твоё знакомство со Спиридоновой.

– Она сагитировала меня идеями социализма. Они показались мне ближе и вернее анархических. Мы сдружились. Она утешала меня, говорила, дескать, Витька твой ломаного гроша не стоит, и чтобы я о нём не думала. А ежели мне о нём не думать – сил бы не хватило. Он был... такой красивый...

– Не отвлекайся, – снова прервал Петерс. – Спиридонова сагитировала, значит. Может быть она сопричастна к покушению? В отместку за её арест?

– Маша тут вовсе не была причём, – возразила Каплан, вертя головой. – Хоть она и ненавидит весь ваш аппарат. Она очень добрая. Она подарила мне свою шерстяную шаль. Когда меня уже выпустили, однажды я снова встретила Витю... Он нисколько не изменился, но лицо его было для меня размытым. Я хотела встретиться с ним, поговорить. Я пошла на рынок, продала Машину шаль, а на те деньги купила мыло. Хорошее мыло. И пошла к нему. А он сказал, что никогда не любил меня. Никогда. Сказал, что в тот день духи мои были похожи на духи его бывшей возлюбленной... Я вернулась, хотела закутаться в шаль, которая спасала меня от холода и отчаяния, но больше у меня её не было. А было только кусок этого проклятого мыла...

– Ясно, и на том спасибо, Фанни, – Петерс в первый раз назвал её по имени. И в последний. Он заметил, тело его покрывается мелкой дрожью, а его самого охватывает жар и лихорадка. Чекист оттянул от духоты горлышко своей шинели и поспешил завершить допрос.

– Подпиши…те под протоколом… – тяжело проговорил он, стараясь не смотреть Каплан в глаза. – Или снова пошлёте?

Та ухмыльнулась и, немного развязно, как будто бы она обращалась к очень близкому товарищу, произнесла.

– Я подпишу, Яков.

Она протянула руку за автопером, но Петерс, очевидно внешне, чем-то взбудоражен положил ручку как можно ближе к краю стола, лишь бы только снова не дотронуться до ледяных пальцев, что нажали на курок.

– Владимир Ильич...

Сквозь туманную дымку сна Ленину показалось, что его кто-то протяжно зовёт. “Я, наверное, умер, – решил он. – Но, позвольте? Разве это и есть небытие? Почему бишь я осознаю самого себя? Нет, выходит, значит то, что я живой”.

– Владимир Ильич, – повторялся голос. – Вы меня слышите?

“Знакомый голосок, – отметил про себя Ленин. – Удивительно пронзительный и звонкий, аж уши закладывает. Только один человек может иметь такой голос”.

– Товарищ Троцкий, – хрипло произнёс Ильич, открыв глаза. – С каких пор, батенька, ко мне на “вы”? Мы же договаривались.

Лев Давидович слабо улыбнулся: он сидел у больничной кровати, на которой полулежал Ленин; по правилам на наркомвоенмор был надет белый халат, но от волнения скинул его, оставшись в кожаной куртке с приглаженным капюшоном. Троцкий сжал руку Ленина.

– Прости, Володя, – пробормотал он. – Знаешь, что я волнуюсь. И Урицкий. Он был почти моим лучшим другом.

– Ты же в Казани, от чехов отбиваться, – попытался укорить его Ленин. – Бросил фронт не по делу.

– Не по деду? – спросил Троцкий со снисхождением. Однако взгляд его совершенно не соответствовал улыбке: ледяной и блестящий, словно дверца стального сейфа, за которой скрыто невесть что... – Нет, не бережёшь ты себя, Володя. Не жалеешь себя, нас пожалей; что со страной бы случилось?..

На простыню закапали слёзы. Лев не стеснялся эмоций, скорее наоборот, он всеми силами старался избечь любого намёка на какое-либо безразличие.

– Полно-полно, батенька, – с укором проговорил Ленин, слегка похлопав наркома по плечу. – Тебя ли перед собой вижу? Скажи лучше напрямую: что говорят врачи? Сколько мне осталось?

– Будешь жить, – спокойно ответил Троцкий. – Сказали, ранение детское.

– Детское, – усмехнулся Ильич. – Небось ребёнок и стрелял. Мда... Что-то дышать трудновато. Можешь открыть форточку вон там?

Троцкий соскочил с кровати и двумя шагами достиг окна. Поток свежего сентябрьского ветра, вырвавшегося из форточки немного взлохматил волосы, и Лев вдруг осознал, что в помещении до этого действительно было нечем дышать.

– Мы решили определить тебя во время лечения куда-нибудь за город, – попутно сказал нарком. – Скажем, в “Горки”. Там и воздух получше и поправишься быстрее.

– Какие “Горки”?! – возмутился Ленин. – В стране итак кризис, а вы на меня...

– На главу государства, – поправил Троцкий. – Это была крайняя точка. Володя: интервенция, восстания, покушения... не кажется, что белые и контрреволюция вышла за рамки? Их террор не осмыслим. Кто-то жаждет быть снисходительным, но лично я так не считаю! С этим пора кончать.

– Лучше скажи, что на фронте.

– Ты не должен сейчас думать об этом! – воскликнул нарком. – Ни о политике, ни о фронте – ни о чём. Спрогрессируешь осложнения. ВЦИК займётся этими вопросами.

– Свердлов... – Ленин вдруг изменился в лице, словно по голове его ударило обухом. Зрачки расширились, глаза забегали по сторонам. Вождь побледнел, что Троцкому показалось обыкновенными последствиями ранения, значения тому он не придал.

– Да-да. Яков Михайлович и я непременно всё решим.

– А, позвольте, кто же в меня стрелял?

– Ах, Володя, – протянул большевик с осуждением. – Я же тебя просил не думать. Они уже задержаны, и ведётся следствие.

– Ландо-ладно, – Ильич вновь откинулся на подушку, и направил глаза в потолок. На лице возникло разночтение непримиримой скорби и болезненной усталости. – Уговорили, батенька. Спасибо, что приехал, хоть и не стоило. Не обидишься, если я немного отдохну. Воздух действует немного опьяняюще, а в сонном состоянии разговаривать, что медведя зимой дразнить. И закрой форточку, а то Надя придёт и задушит нас с тобой собственноручно.

В вестибюле разгуливал жуткий сквозняк; судя по тому, как необыкновенно скоро со стен исчезли слабые солнечные зайчики, тучи и облака на небе собирались воедино, ветер усиливался – всё говорило о том, что с минуты на минуту закрапает дождь. Лев, с силой прикрывая дверь квартиры Ильича, поспешил к распахнутым продольным окнам, ранее впускавших только струйку воздуха, теперь под натиском ураганных вихрей настежь раскрылись, угрожающе ударяясь створками о рамы. Троцкому не сразу удалось захлопнуть окна, ибо ветряной шквал властно рвался с улицы в коридор и не собирался сдаваться. Крики воронов, где-то вдалеке раздавшиеся точно эхом, спустя несколько мгновений стали предвестниками ливня, и уже несколько капель ударились о лицо и куртку Троцкого. Он, фыркнув, с силой толкнул от себя окно, крепко прижав к раме, и запер на засов. Тут же водяная масса грозного вихря насмерть врезалась и разбилась о стекло, прозрачными струйками своей водяной крови потекла вниз. Нарком выдохнул, опустив руки на подоконник. Ливень его отнюдь не порадовал: Троцкий не любил осень, особенно раннюю, когда неизвестно, чего ждать от погоды. Теперь, когда Ленин изменил календарный стиль, природа резко уклонилась в радикальную сторону, но, если вспомнить прежний порядок, то вовсю бы уже бушевал сентябрь, и ничего бы убедительно непредсказуемого не ощущалось.