Чтение онлайн

Очень забавно узнавать байки о себе. Одну я откомментировал в апреле 1991 года, когда делал в Калифорнии доклад на конференции, организованной журналом «Форбс». Поприветствовав собравшихся, сразу же спросил, есть ли среди них сотрудники ЦРУ. Наступила тишина. Переспросил - и снова никто не отзвался. «Ладно, - заявил я.
– Можете прятаться. Но, если вы честные люди - заплатите мне как положено. В нашей стране мнения членов Политбюро оспаривать не полагается, а только что один из них, министр обороны Язов, опубликовал статью в газете «Советская Россия» о том, что я у вас на содержании, а хотя бы цент кто-нибудь дал…» Аудитория облегченно засмеялась. У нее был другой жизненный опыт, и поэтому меня поняли не сразу.

Уже в Москве Юрий Никулин рассказал анекдот о лагерной перекличке недалекого будущего. Выкрикнули мою фамилию, но никто не отозвался. На третий или четвертый раз я наконец отозвался. «Раньше, Коротич, надо было молчать», - посоветовал конвойный офицер…

Году в 1988-м я пришел к тогдашнему председателю КГБ Виктору Чебрикову с просьбой о беседе. У меня была идея параллельного интервью - с Чебриковым и директором американского ЦРУ Уэбстером. Я хотел задать им почти одинаковые вопросы. О том, как подбираются кадры, как формируются бюджеты. Могло бы получиться интересно. Но прямо с порога Чебриков сказал мне, что готовится к уходу на пенсию, поэтому интервью с ним бессмысленно. Через несколько минут председатель КГБ стал задумчив и буркнул:

–  Все. Ухожу. Знаешь, сколько я сделал для страны? Кем только я не был - и на фронте воевал, и в обкоме служил, и вот здесь… А теперь? Вот у тебя есть дача, а у меня нет. У тебя есть автомобиль, а у меня нет. Все казенное. Я зависим…

У меня вертелось на языке: «Зато вы, генерал, всё знаете про мои дачу с автомобилем. Зато по вашим приказам пересажали множество диссидентов. Сахарова из Москвы выслали, при вас расцвела судебная психиатрия. У вас много такого, чего не только у меня - ни у кого нет. Родина вас не забудет».

Но я ничего не сказал. Бог с ним.

«Огонек» был всенародно любим. Но мы работали как бы на водорезе, где набегающие волны не раз угрожали захлестнуть нас с той или другой стороны. Не захлестнули.

В журнал приходило до тысячи писем в день; люди делились своими планами, просили о помощи, присылали слова поддержки. Однажды я похвастался в ЦК этим потоком дружелюбия. Тысяча писем в день! Мы приняли предложение нескольких крупных зарубежных издательств, и книги писем в «Огонек» вышли в переводах на английский и немецкий языки. Но мое хвастовство пресек деятель из отдела пропаганды ЦК: «Мы получаем по две тысячи писем в день, требующих уволить вас и разогнать "Огонек"», - буркнул он без улыбки.

Когда мы объявили, что зарплаты у наших сотрудников в разы ниже, чем у работников партийной прессы, беззастенчиво приходующей огоньковские прибыли, нас неожиданно завалили денежными переводами - частично незначительными, но всегда искренними, с которыми мы попросту не знали, что делать. Народная поддержка была разнообразной, не только денежной. После того как Министерство обороны запретило выписывать наш журнал в воинских частях, многие офицеры сообщали, что подписались на «Огонек», адресуя его на арендованные почтовые ящики, и читают по очереди.

Приходило немало жалоб на бесчеловечность в местах заключения, поборы охранников и прочие безобразия. В «Огоньке» появилась статья о беспределе в тюрьмах и лагерях с фамилиями нескольких виновников. Через какое-то время мой старший сын отдыхал в Крыму и в баре ялтинской «Ореанды» к нему подсел незнакомец. Справившись у сына о фамилии, незнакомец сказал: «Мы уважаем "Огонек" и твоего отца. Если что - наш человек всегда сидит вон за тем столиком, обращайся, он поможет и защитит, если надо».

Защищать нас готовы были добровольцы, бывшие как в неладах, так и в ладах с Уголовным кодексом. Когда в печать проскочило сообщение, что мне угрожают, шлют подметные письма, ко мне домой заявились представители артели, делающей стальные двери, и бесплатно установили в квартире бронебойный вход. Ассоциация афганских ветеранов постановила охранять огоньковские вечера; на московских встречах с читателями в кулисе всегда сидело несколько здоровых парней, внимательно зыркающих по сторонам. Спасибо!

Ничто не возникает из ниоткуда и ничто не исчезает бесследно. Мы годами мечтали об упразднении цензуры, считая, что от нее все наши несчастья, а цензоры - монстры, которые, будучи однажды убраны из надзорной сферы, уже никогда к нам не вернутся. В «Огоньке» я еще ощущал, что главным врагом каждого, кто пишет о нашем обществе, является маленький испуганный человечек, запущенный советской властью каждому вовнутрь и толкающий под локоток при любой попытке опубликовать смелый материал: «Не спеши, остерегись, не лезь на рожон…» Что же до официальных цензоров, то постепенно выяснилось, что цензоры такие же люди, а с некоторыми можно договориться. Более того, один из руководителей цензуры, заместитель начальника Главлита Владимир Алексеевич Солодин, оказался сторонником «Огонька». Он снимал у нас немало материалов согласно своим инструкциям, но вопреки этим же инструкциям звонил иногда, чтобы предупредить: «Только что мы подписали в печать довольно гнусную статью против вас в следующий номер такого-то издания. Заезжайте, взгляните, надо бы ответить…»

Президент Рейган приехал для переговоров в Москву. С ним прибыла огромная охрана, кухня и джазовый квартет Дэйва Брубека. Это кроме членов официальной делегации.

В ресторане Дома литераторов для Рейгана был дан завтрак. Герой Советского Союза Владимир Карпов, служивший тогда председателем советской писательской организации, произнес интеллектуальную приветственную речь. В ней он сообщил, что если бы он, Карпов, был верующим, то заказал бы икону, где в центре Иисус, а по бокам Рейган и Горбачев (конечно, в случае, если президенты договорятся о разоружении). Американский генерал Пауэлл, сидевший со мной за столиком, удивленно выслушал это, повертел вилку и сказал как бы сам себе:

–  Насколько помню, там с двух сторон от Христа были разбойники…

Поулыбавшись, мы занялись едой, благо она была роскошной: блины с икрой, немыслимые сорта рыбы, еще что-то.

–  Угощайтесь, дорогие гости, - говорил Карпов.
– Мы всегда так едим.

Вечером в резиденции американского посла прием давал Рейган.

Играл квартет Брубека. Нам выдали по куску жареного цыпленка с салатом и по бокалу белого калифорнийского вина. На десерт был яблочный пирог.

–  Угощайтесь, дорогие гости, - говорил Рейган.
– Мы всегда так едим.

В 1987 году меня познакомили в Нью-Йорке с Татьяной Яковлевой. Легендарная парижская любовь Маяковского была красива и в свои 90 лет. В ней чувствовалось то, что англичане зовут породой: как она двигалась, как протягивала руку для поцелуя, как глядела на собеседника. Познакомила меня с Яковлевой ее дочь, американская писательница Фрэнсин дю Плесси-Грей, с которой мы давно дружили и старались общаться при всякой возможности.

Я не очень уж мал, но рядом с Фрэнсин терялся, в ней было за метр девяносто росту плюс каблуки и шляпа. Но поэтому же я часто ее подначивал: «Сделай рукой вот так! Ну точно, вылитый папочка!» Огромная Фрэнсин до седых волос сохранила способность краснеть, щеки ее тут же становились пунцовыми, и она в сотый раз уверяла меня, что никакая она не дочь Маяковского, а отец ее французский граф дю Плесси, за которым ее красавица мать однажды побыла замужем. Кроме того, Фрэнсин родилась в 1933 году, а Маяковский застрелился за три года до этого. Но я нахально изводил писательницу, доказывая ей, что родства с известным поэтом стесняться не следует, а все остальное - дело житейское. Фрэнсин краснела раз за разом, но однажды не выдержала: «Думаешь, ты первый, кто говорит мне об этом? Бродский приставал с этими издевками и еще кое-кто. Однажды я даже решилась расспросить маму - мы с ней дружим и разговариваем обо всем. Мама холодно взглянула на меня и сказала: "Как можно, Фрэнсин! Ты не представляешь, до чего скверно у Маяковского пахли ноги!" Я хорошо знаю маму, для нее этот барьер был неодолим, она могла пойти в постель только с мужчиной элегантным и хорошо воспитанным…» Фрэнсин так и сказала: «Пойти в постель», «Go to bed, а не «переспать» или еще как-то. Я снова взглянул на старую леди Татьяну Яковлеву и подумал, скольких людей мы посмертно искупали в душистых шампунях и сколько ларчиков открывается по-житейски просто. «Господин Коротич, подойдите ко мне»,- позвала гранд-дама, и я невольно оглядел себя, направляясь к ней.