Чтение онлайн

рассказ Седьмой

АНГИНА

Ангина схватила меня за горло накануне важнейшего события в моей детской жизни – вступления в пионеры. Провалявшись два дня с высокой температурой, я лежал в кровати с повязанным на горло колким шарфом, полоскал горло, пил таблетки и "горячее" и страдал от того, что мои одноклассники уже целый день ходят не с шерстяным шарфом на шее, а с красным галстуком, ведь он "цвета одного" с нашим красным знаменем. Именно с этим знаменем, прихватив барабан с барабанщиком из четвёртого "Б" и председателя совета дружины со старшей пионервожатой, новоиспечённые пионэры и пришли к нам домой. Моя мама, сидящая на больничном по уходу за больным ребёнком, конечно, знала об этом официальном визите, но, решив сделать этому больному ребёнку духоподъёмный сюрприз, не ввела меня в курс дела. Услышав звонок в дверь, я был уверен, что это пришли в лучшем случае мои друзья Сергей Пономарёв и Андрей Головачёв проведать болящего, но, заслышав из прихожей барабанный бой и чужие голоса, понял, что сейчас должно произойти что-то необыкновенное, сродни визиту Деда Мороза со Снегурочкой, но ТАКОГО я не ожидал! Повернув больную шею к двери, я сначала увидел просовывающееся в нашу комнату красное знамя . Оно было так неуместно и нелепо в нашей небольшой комнате, что я немного испугался. Его появление сопровождалось барабанным грохотом, за знаменем ввалилась орава моих одноклассников – новых членов красногалстучной пионерии, они заполнили всю нашу комнату и стали нестройно исполнять пионерский гимн – "Взвейтесь кострами". Протиснувшаяся между ними старшая пионервожатая нашей школы на вытянутых руках внесла вожделенный аксессуар – красный галстук. Сказать, что я лежал обалдевший от этого перформанса, значит, просто промолчать, я чуть не терял сознание от грандиозности происходящего. Хор юных пионеров и барабан замолкли. Размахивая перед моими глазами красным галстуком, пионервожатая кивнула вбок головой и на сцену вышел Председатель Совета Дружины, ученик седьмого класса "А"(не помню, как его звали) и, держа перед собой текст, стал читать "клятву юного пионера", что-то там про мои обязательства перед партией и ещё перед кем-то. Я построчно охотно и беззаветно повторил всё, что было предложено. Если бы мне в этот момент предложили бы продать душу сатане или взорвать Земной шар, я охотно бы согласился без всяких условий, даже не требуя персональных преференций, в тот момент я был фанатично экзальтирован и был готов абсолютно на всё ради нашей родной и любимой партии коммунистов, а заодно и с её верным помощником – блоком беспартийных. Возникла заминка, повязывать сакральный красный галстук поверх шерстяного шарфа было идеологически невозможно; моя мама, в прошлой своей юной жизни тоже старшая пионервожатая, быстро сообразила, разрешив двусмысленную ситуацию сдёргиванием с меня больничной повязки в угоду ритуальному процессу, но в ущерб здоровью больного ребёнка. Кивнув вторично, на этот раз барабанщику, залудившему пулемётную дробь, "старшая" беспрепятственно водрузила и повязала мне на полосатую пижаму вожделенный атрибут. Всё, свершилось! С этого момента я полноправный, пусть и больной, но член Всесоюзной Организации – маленький коммунист. Теперь моя жизнь пойдёт совсем по- другому: я перестану обманывать родителей и утаивать сдачу от несъеденных школьных завтраков, по первому требованию буду выносить мусор и беспрекословно мыть посуду, чистить зубы не только утром, но и вечером, буду заниматься только хорошими делами, а не всякими глупостями, в общем, стану человеком. Конец дня прошёл в лёгкой эйфории от сладостных воспоминаний о всех процедурных подробностях посвящения в юные пионеры. Должен признаться, гордость ношения галстука со временем довольно быстро сменилась просто равнодушной необходимостью, и, когда настала пора сменить его на комсомольский значок, я в себе уже не обнаружил ничего похожего на восторженную готовность продолжать дело вечно живого Ленина с его не менее бессмертной партией. Позднее я просто перестал уплачивать взносы в кассу комсомольского младшего брата этой партии, автоматически из неё выбыв. Сэкономил, я думаю, немного, но мне было приятно, что эти деньги я теперь могу потратить на что-то более полезное, на сигареты, например, поскольку ко времени выхода из комсомола я начал курить. Дилемма, какая из двух привычек: платить членские взносы или курение более вредна – мною была определена именно тогда, я больше не платил взносов ни в какие партийные организации, но продолжаю курить. Я уже тогда был мудр.

PS. В моей жизни состоялись ещё два события, отличивших меня по своей уникальности от остального советского народа. Второе (если считать первым приём в пионеры в постели) заключалось в подлом изгнании меня из лагеря комсомольского актива "Зурбаган» со снятием с должности начальника сельхозработ летом между 9-м и 10-м классами за "аморалку" формально позорное, а по своей сути, возможно, самое поворотное в моей жизни. Это был мой триумф, мой "звёздный час", высшая точка моей социальной лестницы, с которой меня столкнула, не ведая того, обыкновенная девочка Лариса. Третье, случившееся значительно позднее, венчание с моей третьей женой в церкви за год до официально зарегистрированного брака. На первый взгляд, эти три события не имеют ничего общего, но я их воспринимаю звеньями одной судьбоносной цепи, и вспоминать их мне приятно, даже второе, отдельно стоящее в моей биографии.

А сейчас следующий рассказ, тоже на букву "З". Предтечи "Зурбагана" –

рассказ Восьмой

ЗАЧЕРЕНЬЕ

За Че Ренье, то есть страна за Чёрной речкой. Одна из моих "малых Родин" – деревня в Псковской губернии, родина моих крестьянских предков Викторовых. Мой дед Виктор Викторов служил (работал? был?) кучером у местного помещика, остальная многочисленная родня – крестьяне. У деда было девять детей: Виктор, Павел, Сергей, Пётр, Михаил, Дарья, Анастасия, Антонина и моя мама Татьяна. Тоня и Таня были близнецами и родились последними из детей в 1921 году, естественно, в один день, но дни рождения у них стали разные, у тёти Тони 7-го, а у моей мамы 1-го мая: кто-то чего-то перепутал в сельсовете при их регистрации. Они были похожи друг на дружку чрезвычайно. Когда позднее они работали на одном заводе, каждая из них жаловалась, что с ней здороваются либо дважды, либо игнорируют, считая, что уже поздоровались. Мы с моими двоюродными братьями, сыновьями тёти Тони, их различали, остальным же, даже родственникам, это удавалось не всегда.

Мне очень хочется рассказать о Зачеренье, моя память сохранила довольно многое, связанное с той деревенской жизнью, но всё поведать невозможно, рамки данного цикла воспоминаний не позволяют описать всё, что хотелось бы, возможно (опять откладывается!), позднее я напишу о своей сельской жизни отдельно и подробно. О чём бы всё-таки рассказать?.. Начну с вопроса моего внука Василия, который не был никогда в Зачеренье, да и вообще ни в какой деревне (не считать же таковой деревню Кавелоссим в Гоа, где Вася проводит каждую зиму!). Так вот, когда Вася плохо себя ведёт, чем-то недоволен или что-то его не устраивает, я, желая подчеркнуть необоснованность его претензий, восклицаю: "Эх, Вася, тебя бы на недельку в Зачеренье!" Это стало уже нашей домашней присказкой, и однажды внук меня с энтузиазмом спросил: "А что там есть?!" Я глубокомысленно ему ответил: "Видишь ли Вася, начнём с того, чего там нет. Там нет ничего!" Я имел в виду, что там нет привычных для шестилетнего городского мальчика, родившегося в XXI-ом веке, ни электричества, ни мобильных телефонов, ни интернета, ни водопровода, ни унитазов, ни телевизора, ни холодильника… ничего из ему привычного. Видимо, внук не совсем в это поверил, потому что через некоторое время спросил у своей мамы: "А как же тогда без электричества они подзаряжали свои мобильные телефоны?" Вынужден признаться – никак. Жизнь в те времена, когда я бывал там каждое лето, в шестидесятые годы прошлого века, протекала так же, как и сто, а возможно, и двести лет до этого. Признаками материальных носителей цивилизации были два транзисторных приёмника, работающие, естественно, на батарейках, привозимых из Ленинграда. Одним из них был рижская "Spidola", способная принимать коротковолновый диапазон, второй "Gauja", тоже латвийский, по которому мы слушали радиостанцию "Маяк". С этим вторым приёмником и, соответственно, с радио "Маяк" мой папа не расставался никогда в буквальном смысле. Приёмничек этот был в специальном кожаном футляре на ремешке, папа носил его на животе. Поскольку в сельской местности приёмник плохо ловил на внутреннюю антенну, папа вставлял в него кусок проволоки, обмотанной вокруг длинной палки длиной метра два. Так он и ходил с этой палкой-антеной на плече. Немногочисленные деревенские соседи недоумевали, почему Танин муж ходит повсюду с удочкой. Я думаю, что ему даже нравился имидж городского чудака. Молодым людям следует, наверное, объяснить, что в шестидесятые годы, когда только появилась радиостанция "Маяк", её вещание представляло собой очень чётко структурированную форму, а именно: каждые полчаса пятиминутные новости с музыкальной отбивкой – фрагментом песни "Подмосковные вечера", остальное время – так называемая лёгкая музыка. Ни "тяжёлой" (её тогда не было, самой "тяжёлой" в то время была музыка Шостаковича), ни классической, ни джаза мой папа не выносил, называя всё, что было за пределами "лёгкой" музыки, "пилюканьем". Позднее, когда я стал подростком и у меня появились собственные музыкальные предпочтения, вступившие в антагонистические противоречия с папиными, его категорическое неприятие моей музыки послужило охлаждению наших в общем-то хороших и, даже я бы сказал, дружеских отношений. Я стал "уходить" от своих родителей, но это случилось позже, а пока в моём детстве всё было безоблачно. Я был, считаю, хорошим сыном: в меру послушным, помогал чем мог своим родителям, хорошо учился, радовал их своим вокальным творчеством (до голосовой мутации), я уверен, мои родители мной гордились.

Продолжу про радио. Второй приёмник моими родственниками включался реже – экономили батарейки. Слушали его только по вечерам и только целенаправленно – "вражеские" голоса, в основном "Голос Америки", реже БиБиСи. Качество приёма этих станций в сельской местности было отличным, по сравнению с Ленинградом, где специальные "глушилки" забивали радиосигналы всех "вражеских" радиостанций. Поэтому нормальное радио в те годы можно было слушать только вдали от крупных городов. В этой связи мне до сих пор непонятно, почему имеющие возможность получения правдивой информации о том, что происходило в мире и в нашей Советской стране, сельские жители, по сравнению с москвичами и ленинградцами, лишёнными возможности слушать иностранные радиостанции, оставались (и остаются по сей день) такими непробиваемо дремучими! "Маяк" оказался сильнее "вражеских" голосов, наша сегодняшняя пропаганда – славный наследник "маяков", "новостей дня", "правд" со товарищи – успешно "глушит" мозги народонаселению Российской Федерации, правопреемнику Страны Советов. В песне пелось: "У советской власти сила велика…" Воистину! Правы были советские песенники.

Конец ознакомительного фрагмента.