Чтение онлайн

— Мне надлежит доставить тебя к Арджуне и близнецам, а они, как раз, скоро прибудут к многомудрому и воинственному Шалье, — сказал Крипа, который несмотря на узость тропинки, старался держать своего коня вплотную к моему. — Там ты будешь в безопасности.

— А что, еще где-то в мире есть безопасность? — безучастно спросил я. Мысли, стреноженные усталостью, тяжело шевелились в моей голове.

— Худа не будет показать тебе мадров, — сказал наставник в ответ на мои мысли, — Много разных миров создали люди на этой земле. Из деревенской хижины много не увидишь… Но и дворцы Хастинапура тоже не центр мира.

— А что центр?

— Бог.

— Бог хижин — это каменный идол в храме, которого обливают молоком и засыпают цветами, дабы снискать его расположение.

Крипа терпеливо улыбнулся:

— Очевидно, тебя не очень-то утешает сейчас и Бог мудрецов.

— Да, боги как-то отдалились от меня, пока я погружался в водоворот людей.

— Но в чем же еще являет себя Бог, как не в этом водовороте страданий и устремлений? Свет высшей силы никуда не исчез, просто затуманился твой взор. Чему поклоняются под именем Шивы в храмах Хастинапура? Кого почитают, называя Атманом, Абсолютом, Брахмой? Для нас все имена богов и богинь есть лишь атрибуты одного великого Установителя. «Единое называется мудрецами по-разному», — так гласят Сокровенные сказания.

— Если божественная сила являет себя и в Пандавах и Кауравах, то как я могу решить, на чьей стороне сражаться? — сказал я и сам чуть не задохнулся от ужаса перед произнесенным. Ведь сомнения в истинности пути Пандавов граничили в моем сознании с изменой богам. А Крипа даже не поморщился.

— Неужели ты, Муни, думаешь, что первым пошатнулся под бременем открывшегося знания? Новорожденный приходит в мир, плача. Ты видишь новый свет, но он режет тебе глаза и ты кричишь от боли. И этот свет и эта боль — явление божественной силы. Мудрый, постигая мир, принимает на себя и его страдания. Без этого нет вмещения… Но мы знаем и немало способов смягчить боль души. По счастью, мы неподалеку от одного из мест отмеченных особым присутствием божественной силы — это поле Курукшетра. Чараны поют, что даже пыль, взметаемая ветром на поле Куру, способна повести любого завзятого грешника высочайшим путем. Кто поселится на Курукшетре, тот никогда не узнает печали. Я бы и сам с радостью покинул стезю служения, чтобы придаться паломничеству к тиртхам. Если открыть свое сердце и просто брести по этой земле, то плод веры созреет сам.

Крипа говорил, кони шли плавной рысью. Вечерний ветер остужал разгоряченное лицо, унося последние обрывки мыслей.

— Вон перед нами тиртха — Врата Якшини. Дальше можно только пешком… Придется привязать коней здесь, — сказал Крипа.

Мы остановились и спешились. Пробитая в колючей траве тропа вела прямо к каменному изваянию. Наверное, когда-то это была фигура женщины-якшини, одной из обитательниц темных лесных дебрей и поднебесного пространства. (Простые люди боялись и почитали якшей так же, как таинственных нагов — змей, владевших подземным царством.) Ветер времени не пощадил ее лица, превратив его в ровную пористую глыбу. Только по изгибу талии и длинной шее еще можно было угадать пленительный образ хранительницы этих мест. Крипа склонился перед изваянием.

— Это начало священной земли. — серьезно сказал он мне. — Помолись, чтобы успокоить чувства, и ступай за мной.

Я застыл в молчании перед древним изваянием, пытаясь ощутить непостижимую для слуха мелодию вдохновения, вложенную резчиком в охранительницу ночных дорог. Мрак сгущался, пушистыми прядями свисал с кустов и деревьев. Звенели ночные насекомые. Шуршал теплый песок под ногами. Я то ли молился, то ли погружался в безмятежный сон.

Страха я не ощущал. В озаренных светом и набитых придворными залах Хастинапура я подвергался куда большей опасности, чем на этом безлюдном поле под черным небом.

Крипа дотронулся до моего плеча, возвращая к реальности.

— Там, впереди, нас ждут пруды Рамы, — сказал он мне. — Пока окончательно не стемнело, мы должны добраться до них. Я пошел вслед за Учителем. Под ногами шуршала сухая трава, почти невидимая в серо-голубом сумраке, что подобно морскому приливу поднимался из лощин. Ночь струилась на огромное поле, наполняя его чашу невесомым мраком. Вдруг последняя стрела бога солнца прорвала завесу тьмы. И в этой вспышке я увидел всю равнину обагренной кровью. Целое озеро крови плескалось предо мной, горький запах смерти запечатал мои ноздри. Я застыл, не в силах противостоять жуткой майе. Это продолжалось одно мгновение. Тучи вновь сошлись. Туман на поле стал просто туманом. Ветер, настоенный на травах, потерял привкус смерти. Сердце снова забилось ровно в такт шагам. Лишь где-то в самом потаенном уголке сознания еще шевелилась тревога-предчувствие, но и ее комариный писк скоро затих, когда мы достигли прудов Рамы.

Даже в темноте они были прекрасны. Три круглых зеркала в оправе благоухающих кустов жасмина. Три звездные купели, вместившие безбрежность неба. В них маслянисто колебались отражения звезд. Я сбросил одежду и шагнул в мерцающую пыль, чуть сожалея, что круги, побежавшие от меня по воде, стирают четкость отражения. Вода была черной, густой и теплой. Я парил среди сияющих отражений без усилий, как в счастливом детском сне. Телесный панцирь души, обросший тревогами, как днище корабля ракушками, растворился в этой черноте. Рядом со мной почти бесшумно проплыл Крипа, в три взмаха достигнув противоположного берега. С легким всплеском он вышел из воды, отряхнул с себя влагу и погрузился в созерцание. Его фигура и мысли слились с темнотой. Я забыл о нем. Я забыл обо всем, даже о самом себе. Меня не было. Были лишь теплая черная вода и колючие звезды. Мои глаза стали глазами древнего пруда, а, может быть, просто отражением звезд, ведь за ними не было ничего: ни тела, измученного долгим переходом; ни сердца и разума, истерзанных дикой, изощренной жизнью Хастинапура. Я плавно перевернулся в воде, потянулся и легким толчком ног послал невесомое тело к берегу, поближе к тому месту, где сидел Крипа, подобный каменному изваянию. В темноте лишь поблескивали белки его открытых глаз. Подчиняясь немому приказу, я сел рядом с ним и приготовился слушать.

— Здесь Рама, осиянный величием, предавался подвижничеству. Это было в дни юности мира. Боги избрали Раму мечом своего гнева для уничтожения властелинов-кшатриев, отпавших от пути дхармы. Рама перебил их всех. Пять прудов он наполнил кровью врагов. Выполнив этот многотрудный подвиг и избавившись от гнева, Рама ужаснулся содеянному и, покаянный, отправился на берег этих прудов, чтобы обрести очищение от скверны. С тех пор пруды эти стали святым местом. Как гласят Сокровенные сказания, здесь Рама примирился со своими деяниями.

Я сидел на теплом песке, скрестив ноги и полузакрыв глаза, слушая слова Крипы. Они бежали ровно, словно бусины четок или капли амриты, падающие мне на сердце.

— Теперь, успокоив тело и сердце, ты просидишь всю ночь, как простой паломник, воздерживаясь от еды и питья, вкушая мои наставления, — сказал Крипа. — Тебе тоже надо научиться примиряться с тем новым Муни, которого вылепила беспощадная воля властелинов из пластичного и податливого ученика ашрама.

Я решился отверзнуть уста:

— Мир казался мне основанным на дхарме. Зло было лишь отпадением от воли Великого Установителя. Я видел несправедливость и страдания, грязь и смерть, но не сомневался в изначальном добре и гармонии. Я твердил как волшебное заклинание названия твердынь дваждырожденных — Хастинапур, Дварака, Кампилья. А теперь я вижу, что в Хастинапуре торжествуют жадность и страх. Патриархи бессильны.

— Как быстро ты выносишь суждения, — сказал Крина. — Ты видел смертные телесные оболочки, слышал простую человеческую речь, не прозревая горения их духа. Близкое общение сделало чудо обыденным. То, что казалось дивным деревенскому парню несколько лет назад, уже не вызывает благоговения у молодого посвященного. Огонь очага, на котором хозяйка готовит пищу, не потрясает ее, хоть остается неразгаданной тайной для мудрых. Мир не изменился за те дни, что ты прожил в Хастинапуре. Количество добра и зла в нем осталось прежним. Изменился твой взгляд на окружающее. Человек пытается свалить на бога ответственность за свои несчастья или вознесением молитвы добиться его расположения. Так щепка, плывущая по течению, могла бы думать о том, что река желает ей добра или зла. Река просто течет от истока к устью.

— Но ведь вы сами учите, что есть закон воздаяния. Почему же Дурьодхана, несущий зло, живет в почете, а Пандавы, обратившие свои сердца к добру, терпят лишения?

— Ты говоришь «зло» и «добро», подразумевая под добром то, что хорошо для тебя. Для большинства жителей Хастинапура зло — это Пандавы, которые пытаются поколебать трон. Но ведь даже патриархи не могут предвидеть сейчас последствий борьбы за власть. Может быть, именно добрые помыслы Пандавов опрокинут мир в бездну Калиюги.

Крипа вздохнул. Я не видел в темноте его лица. — Учитель, как постичь карму? Может быть, содеянное мной в прошлых жизнях лишает смысла все благие усилия в этой?