Чтение онлайн

Каролина рассказывала, сидя рядом с кроватью, на которой лежал дядя. Лицо Марцеля было спокойным, руки сложены воедино на груди. Ноздри его мерно расширялись и сужались, зрачки время от времени двигались – будто он всего лишь спал. Длинные золотые волосы были связаны аккуратным пучком у изголовья постели. На дяде была льняная белая рубаха, в которой я привык его видеть работающим в поле. Запястье правой руки покрывал браслет в форме переплетенных ветвей. К плечу был пластырем прикреплен катетер, от которого трубка тянулась до капельницы у кровати. Рядом с ней лежал, с растянутыми черными мехами, баян «Рубин 7».

– Почему он здесь? – спросил я. – Почему не остался в больнице?

– Он не может там. Здесь я могу с ним разговаривать. Я пою ему песни. В больнице нельзя. В больнице он был бы совсем один.

– Ты уверена, что это хорошая идея?

– Конечно. Ведь это ЕГО дом. Это все, – она показала вокруг руками, – Сам Марцель. Их нельзя оторвать.

Не так уж она была неправа, конечно. Дом в Купавах, где мы сейчас сидели, был старше того, где провела свои последние годы бабушка. Вся семья жила здесь до 90-х, а потом переехала. Только Марчин остался. Я был рожден уже после переезда в Подхалу, но каждый раз во время визита к дяде чувствовал, что в доме в Купавах есть нечто особенное. По контрасту с камнем и кирпичом новой постройки, эта была полностью деревянной. Дом построил в XIX веке мой прапрадедушка, когда народ не знал не то что кирпича – даже пилы. Бревна для стен рубили и тесали топором, потом клали друг на друга в пазы. Вместо фундамента зарывали в землю большие камни. Стены обмазывали глиной для утепления. Мой предок построил дом возле проселочной дороги, которая с течением времени превратилась в шумную трассу. Марцель терпеть не мог гула машин, и, когда стал себе хозяином, перетащил дом трактором подальше от дороги, на поляну за осиновой рощей.

Дядя всегда любил дерево. Подростком он научился резьбе и годам этак к двадцати умел вырезать практически все. Делал простую утварь для соседей и друзей, а для деревенских музыкантов – гусли, бандуры и балалайки. Церкви просили его вырезать кресты. К радости бабушки, Марцель украсил оконные наличники витиеватыми узорами. На фасаде изобразил лошадиные головы. Тогда в хозяйстве как раз появилась Роса. Однажды Марцель посадил меня на нее – сказочного зверя-великана в глазах ребенка. Помню страшно было, но вместе с тем дух захватывало. Дядя мне таким и запомнился: кони и дерево. А потом в его жизни появилась Каролина.

– А что ты делала в горах? – спросил я, – И кто был с Марцелем все это время?

– Матей. Я попросила его посидеть. Мне надо было уйти.

Она крепко сжала ладони в кулаки. Вдоль щек ее заструились слезы.

– Это я виновата! – вскричала она, – Я виновата в его состоянии. Я навлекла! Думала, уйду на время, и ему станет лучше.

Она вдруг встала с лавки и вышла из комнаты в середу. Каковы были шансы, что Марцель вскоре пробудится? Я совсем ничего не знал о коме, но слышал, что люди могут находиться в этом состоянии месяцы и даже годы. И проснутся ли они вообще, неясно… Нет, так думать нельзя! Я положил руку на плечо спящего дяди и сказал как можно увереннее:

– Не волнуйся. Я все исправлю.

Интересно, услышал он меня? И что я собирался исправить-то? Во внешнем облике дяди после моих слов ничего не изменилось. В ритм дыханию поднималась и опускалась грудь. Я прошел за занавеску вслед за Каролиной. Она стояла спиной ко мне и что-то скручивала в руках. На печи лежала мелко дробленая сухая трава. Тетя заворачивала небольшую горсть в импровизированную папиросу.

– Тебе сделать? – спросила меня.

– О нет, спасибо. У меня… плохая реакция на такое.

Мы вышли на крыльцо. Она подкурила самокрутку и сделала несколько шумных затяжек. Никто из родных не жаловал эту ее привычку. Кроме Марцеля, хотя сам он не курил. Если подумать, о Каролине между нами в семье – что у мамы, что у бабушки – речь заходила редко. И если о ней говорили, то вставляли слова «дивная» и «нелюдимая». Я сам знал о тете очень мало. Кажется, она происходила из Польши или из Чехословакии. Марцель встретил ее во время путешествия автостопом через всю Европу – ведь каждый молодой человек должен рано или поздно пуститься в такое путешествие – и позвал в Нагору. Они поженились. А потом она позвала его на три года жить в Индию.

Обратно они привезли привычки вегетарианства и еды руками (что немало шокировало мою бабушку), мантры «Харе Кришна» и созерцательный взгляд на жизнь. Ах да, и Каролина как-то смогла провезти индийский гашиш, к которому с тех пор пристрастилась. Волосы она привыкла заплетать в дреды, которые длинными спутанными локонами спадали ей до пояса. Когда она не работала в поле, то укутывалась в красивую кашмирскую шаль. В качестве штанов она всегда носила шаровары, такие широкие, что в нагорских деревнях была особая присказка для них: «Матнею улицу мете». Но Каролине было все равно, что о ней говорят.

Напротив крыльца, под навесом загона переминались с копыта на копыто кони. На нас смотрели три пытливые морды: молодые Белка и Лоза казались малютками по сравнению с огромной Росой.

– Так вот кто бабушкину лошадь забрал, – сказал я.

– Матей был на порохонах, привез ее в тот же день на прицепе. Волновались, что некому за ней следить будет.

– Я не видел его на похоронах. Он сейчас где?

– Говорил, что уедет этим утром. Я точно не поняла, куда. Что-то про наказ было и про Витольда. Он часто с дедушкой проводит время.

– Почекай. Наказ Веславы?

– Ты знаешь?

Я рассказал Каролине о беседе с нотариусом.

– Ах вот в чем дело, – задумчиво произнесла она. – Мы все должны быть в Подхале на Радоницу, через две недели.

– Уже меньше, – ответил я. Подсчитал в уме, – Одиннадцать дней. А лучше – в конце этой недели.

– И я. И Матей. И Марцель, – тихо перечислила она. И тут же вскричала в сердцах, – Ах, это моя вина, что все так! Моя вина!

– Почему – твоя?

– Это я его попросила меч тогда показать. Клинок сломался, вот Марцель и потерял из-за меня свою силу.

– Как-как??

– Да лучше я покажу.

С этими словами Каролина исчезла в доме. Вскоре она вынесла в руках увесистую книгу с широкой обложкой. Улыбнулась сквозь слезы, вытерла глаза и присела рядом со мной.

– Здесь много фотографий, – сказала она и передала мне книгу. – Найди ту, на которой он держит в руках меч.

Хрустнула обложка. Я перелистнул несколько страниц из твердого картона – черно-белые и цветные снимки рассказывали всю историю жизни в Купавах. На картинках я узнавал бабушку, молодых отца и дядю и даже Витольда – уж кого-кого, а деда на моей памяти заставить фотографироваться не мог никто. На одном из разворотов я нашел маму на редком совместном фото. Одетая в красивое голубое платье, чистенькое, выбеленное, она стояла рядом с отцом, на котором была старая засаленная куртка и ворсяные штаны. А внизу между ними я – курносый балбес шести лет, пытался дотянуться руками до обоих, будто хотел стать таким же взрослым как они. Родители смотрели в объектив с улыбкой и держались за руки. Я вспомнил, что снимок делал Марцель на старенькую «Лейку». Мы тогда вместе приехали в Купавы во время «нагорских каникул». Для мамы это приезд оказался последним. И с тех пор она больше никогда не держала отца за руку.

– Твоя мама? – спросила Каролина, – Очень красивая. И снимок хороший: видно, что родители тебя любят.

– Давай смотреть дальше.

Я перевернул несколько страниц. На одной полосе тетя задержала мою руку и кивнула в сторону фото с изображением троицы парней. В центре выделялся Марцель: он стоял, широко расставив ноги, и обеими руками сжимал рукоять меча, наполовину вошедшего клинком в землю. Под фото кто-то написал: «Храбрые рыцари Нагоры».

– Этот меч – фамильная реликвия. Он всегда висел у нас в гостиной, – сказала Каролина, – Теперь я понимаю, что это было его мурти.