Чтение онлайн

Щитъ отражаетъ солнце, парча горитъ, самоцвтные камни сверкаютъ. Доброе, полное лицо негуса съ черной бородой холодно, и только глаза привтливо улыбаются, негусъ. кланяется на вс стороны и тихо говоритъ: — «дэхна ну»!.. Даже мое сердце сильно забилось при вид этой картины шествiя монарха эiопской имперiи. Что же испытала маленькая тихая Терунешь?

Куда двалась ея ршимость. Я видлъ только, какъ и она преклонила колни и исчезла въ толп народа и ашкеровъ.

Караковый мулъ Менелика съ широкой грудью, украшенной золотымъ подперсьемъ, поводя длинными красивыми ушами, не идетъ, а катитъ къ паперти. Толпа останавливается, Менеликъ слзаетъ, снимаетъ шляпу и идетъ въ церковь. За нимъ слдуютъ его расы и начальники. Шумъ на площади постепенно умолкаетъ. Еще слышны торопливые «мынну, мынну» офицеровъ, усмиряющихъ солдатъ, но и они скоро стихаютъ. Чей-то сдавленный крикъ, причитанья и плачъ раздаются еще долго въ глубин толпы… Уже не Терунешь ли это плачетъ?.. Но и они прекратились. Высокое темносинее небо безмолвно виситъ надъ толпой. Золотистыя горы отражаютъ лучи и сверкаютъ на горизонт. Отъ высокихъ смоковницъ и банановъ ложится густая отвсная тнь. Стая голубыхъ, какъ сталь, дроздовъ съ легкимъ крикомъ перелетаетъ съ дерева на дерево.

Изъ церкви слышны мрные протяжные звуки. Абиссинское богослуженiе началось… Сначала это какой-то нескладный вой. Носовые звуки преобладаютъ, иногда голоса гудятъ, какъ кларнетъ. Къ нимъ присоединяются рзкiе удары барабана, потомъ звенятъ бряцала, и струнный инструментъ подаетъ свои ноты. Размахъ мелодiи становится шире и веселе. Меланхоличныя ноты начинаютъ уступать мсто боле веселымъ, вскор первыя совершенно пропадаютъ, будто капли печальной росы при первыхъ ударахъ лучей жаркаго солнца. Барабаны бьютъ часто и на нсколько нотъ, звоночки звенятъ, а мелодiя отбиваетъ особый медленный ритмъ. Въ двери храма видны священники. Они идутъ поднимая ноги и одновременно присдая, въ тактъ пнiю. Они обходятъ вокругъ квадратнаго алтаря, расписаннаго al fresco картинами священной исторiи. Блый дымъ кадильницъ клубится и таетъ на солнечныхъ лучахъ. Лица видны въ полутуман; пестро расшитыя, темныя, усянныя золотомъ и серебромъ одянiя священниковъ развваются въ полумрак храма. Ритмъ пснопнiя становится оживленнй, а съ нимъ и танецъ священниковъ чаще и энергичнй. Сквозь звуки голосовъ, сквозь рокотъ барабановъ и звонъ бряцалъ слышенъ мрный топотъ ногъ по земляному полу.

Пнiе на минуту обрывается. Являются новые священники, а съ ними и новая пляска.

Богослуженiе длится боле двухъ часовъ. Становится жарко, потъ течетъ градомъ, отвсные солнечные лучи пекутъ голову и безжалостно жгутъ плечи. Пнiе беретъ самый частый, быстрый ритмъ, барабаны бьютъ чуть не дробь, бряцала шумятъ. Присдая и вскакивая, размахивая руками и кланяясь, ходятъ священники. Къ ихъ толп примыкаетъ Менеликъ, расы и начальники. Топотъ ногъ, дикiя вскрикиванья иногда заглушаютъ мелодiю псни. Страшно смотрть на этихъ людей. Но я протискиваюсь ближе, гляжу и вижу что потныя утомленныя лица сiяютъ восторгомъ. Вотъ полное, круглое, обрамленное черной бородкой, лицо царя-царей, добрые и умные глаза сiяютъ неземнымъ блескомъ, губы шепчутъ слова священныхъ гимновъ, а душа унеслась къ Тому, въ честь Котораго много тысячъ лтъ въ этихъ же жаркихъ странахъ царь Давидъ скакалъ и плясалъ передъ скинiей, слагая вдохновенные псалмы.

Меня охватываетъ жуткое волненiе. Мн кажется, что и на эту черную африканскую толпу нисходитъ благословенiе свыше, и благодать Божiя свтитъ изъ ихъ карихъ глазъ. Молитвенное настроенiе овладваетъ мною, и я молюсь подъ безоблачнымъ синимъ небомъ, молюсь за свою, туманную дождливую родину, за Аню…

Вокругъ меня слышны взволнованные возгласы: «Георгисъ, Георгисъ», темныя лица слдятъ за негусомъ, влюбленными глазами, темныя губы шепчутъ слова псалмовъ….

И вдругъ, словно нарочно, къ дикому, полному особой прелести абиссинскому церковному пснопнiю присоединяются мощные аккорды европейскаго хора. То черные галласы играютъ на мдныхъ инструментахъ, подъ управленiемъ русскаго капельмейстера. Пошленькая мелодiя покрываетъ звуки барабановъ и вскрикиванья священниковъ, мое молитвенное настроенiе проходить, но абиссинцы довольны. На ихъ лицахъ видны блаженныя улыбки, и Менеликъ, и священники продолжаютъ свою священную пляску…

Богослуженiе кончилось. При крикахъ толпы: «а-ля-ля-ля-ля» негусъ садится на мула и детъ въ далекое Геби. Русскiй посланникъ, сопровождаемый бравыми донцами на срыхъ коняхъ, детъ рядомъ съ нимъ. Они быстро исчезаютъ за толпой; я вижу, какъ они спускаются къ Хабан, потомъ поднимаются на верхъ, перебравшись черезъ ея русло.

Блыя шамы мелькаютъ на далекомъ горизонт и ползутъ въ разныя стороны.

Я ищу глазами въ окружающей церковь толп Терунешь, но ея нигд не видно. Величiе и блескъ императора ослпили ее, и она не посмла жаловаться на меня. Я узжаю завтра, что бы тамъ ни было.

Ко мн подходитъ слуга епископа аббуны Петроса. Аббуна замтилъ меня въ толп и приглашаетъ къ себ на трапезу…

Пойду…

Отъ аббуны Петроса я вернулся домой уже вечеромъ. Утомленная празднествомъ, Аддисъ-Абеба спала. Звзды мирно свтили на безоблачномъ неб, очертанiя предметовъ въ ясномъ и рдкомъ воздух рисовались безобразными черными пятнами. Въ хижин моей было темно. Вс вещи уже были уложены, вьюки заготовлены. Я зажегъ фонарь и осмотрлся. Постель и вещи Терунешь были не тронуты, хижина была пуста. Очевидно, она еще не возвращалась. Но мозги мои отяжелли отъ излишне выпитаго тэча, голову ломило, и я не сталъ раздумывать о томъ, куда могла дваться абиссинка. Слуги спали, и лишь у дверей калитки сонный «забанья» [15] окликнулъ меня. Я прошелъ къ своимъ ящикамъ, замнявшимъ мн постель, легъ и скоро заснулъ тяжелымъ, пьянымъ сномъ. Проснулся я еще ночью. По крайней мр, въ хижин было темно, и звзды глядли мн въ окна. Тоска давила мн грудь. Какая-то унылая псня звенла и переливалась за стной — это она и мучила меня во сн, терзала, и не давала покоя. Плъ женскiй голосъ, сбивался и снова заводилъ грустную псню. Я прислушался. Слова, перебиваемыя трелями и фiоритурами, звучали явственно. Это была псня тоски по чужеземной стран, въ которую но можетъ, въ силу привязанности къ родин, попасть абиссинецъ. Я слышалъ теперь явственно каждое слово африканской псни:

Пла женщина, кончала куплетъ и заводила его опять сначала.

Я не вытерплъ и окликнулъ: — кто тамъ?

Пнiе прекратилось, дверь прiотворилась, и въ хижину мою вошла некрасивая, изрытая оспой, сестра Терунешь — Уоркнешь. [17]

— Что случилось? Зачмъ ты здсь?..

— Проводить тебя, Гета, вмсто жены твоей.

— А гд же Терунешь? — тревожно спросилъ я. Предчувствiе чего-то недобраго охватило меня.

— Она въ тюрьм. Закована въ цпи и посажена въ тюрьму.

— За что?

— Вчера, когда негусъ подъзжалъ къ Геби, она бросилась къ его мулу съ криками: отпусти меня къ московамъ! Ее схватилъ Азачъ Гезау и ее допрашивали. Она опять просилась отпустить ее въ Московiю и ссылалась на любовь къ теб. По нашему обычаю, человкъ, который хочетъ измнить своему отечеству, долженъ быть закованъ и посаженъ въ темницу, до тхъ поръ, пока ему невозможно уже будетъ бжать.

— А потомъ?

— Потомъ его освобождаютъ. Терунешь послала своего ашкера предупредить меня о своемъ заточенiи, и когда я къ ней пришла, она просила отъ ея имени проститься съ тобой.

Я былъ потрясенъ всмъ случившимся. Я зналъ одно: Терунешь допрашивали, она показала на меня. Не сегодня, завтра, даже, можетъ-быть, сейчасъ придутъ слуги негуса и заберутъ меня для допроса. Положимъ, меня не дастъ въ обиду нашъ посланникъ… Но… но все-таки — бжать скоре, вернуться къ Ан въ Россiю — было лучшимъ исходомъ изъ всей этой исторiи.

Уоркнешь, казалось, догадалась о моемъ душевномъ состоянiи. Она дотронулась до моей руки и тихо сказала:

— Сестра моя неправа. Курица. любить яйца, а коровье молоко не любитъ — не можетъ абиссинка желать жить въ Россiи. Жаль, что ее заточили, но на все воля Божья и негусова.

Я метался изъ угла въ уголъ, не зная, что предпринять. Въ такомъ положенiи захватилъ меня разсвтъ. Мн все слышались чьи-то шаги, казалось, что вотъ-вотъ въ дверяхъ хижины появится хитрое темное лицо Азача Гезау. Первые лучи солнца показались за горами. Слуги мои просыпались и вели муловъ на водопой. И вдругъ я ршилъ.

— Чуфа, Лифабечу, Алайу! — крикнулъ я: — вьючьте и кормите муловъ. Мы выступаемъ сейчасъ.

Черезъ четыре часа, подъ отвсными лучами солнца, по узкой и пыльной тропинк, спшнымъ шагомъ шло пятнадцать муловъ. Человкъ двнадцать оборванныхъ ашкеровъ, вооруженныхъ берданками, подъ предводительствомъ благо на каремъ мул, сопровождали ихъ. Караванъ спустился къ Хабан, поднялся на верхъ, миновалъ крутой подъемъ на гору, у подножiя которой росли три громадныя смоковницы, и скрылся за уступомъ горы, направляясь на сверо-востокъ.