Чтение онлайн

Он не ответил. Он слушал, как диктор благодарит комиссара Гварди и рассыпается перед ним с неувядающим красноречием идальго в пожеланиях успешной деятельности на благо всего общества, всей Колумбии.

– Да, - спохватился Джулиано, - чтобы не забыть: завтра я улетаю в Боготу. Вернусь, видимо, к вечеру. Во всяком случае, не позднее следующего полудня.

Он не вернулся ни к вечеру, ни в следующий полдень - мы увиделись только четыре дня спустя. Он был очень собран и предупредителен, но у меня не проходило странное ощущение, что эта внешняя подтянутость дается ему чуть не из последних сил. Он справился о моем самочувствии, а потом, как бы невзначай, просил передать ему все материалы наших с Альмаденом исследований по энергетике митохондрий.

Я ответил кивком, но это, видимо, не удовлетворило его, и он повторил:

– Все без исключения, синьор Прато. Сегодня же.

Вечером к нам нагрянули гости из Боготы. Только один из них был знаком мне - Марио Гварди. Едва увидев меня, он раскрыл обе руки для объятий:

– Умберто, дорогой, какое это счастье встретить на краю света земляка!

– Французы правы, синьор Марио, весь мир - это одна большая деревня. А вот ваша фантастическая карьера - она действительно достойна восхищения.

– О, - воскликнул Гварди, - что для норманна - гипербола, то для латинянина - норма!

– Увы, - притворно вздохнул Россо.
– Но, синьоры, разрешите представить вам нашего сотрудника доктора Умберто Прато.

Все четверо поочередно склоняли головы, когда Джулиано называл их имена. Имена эти ничего не говорили мне, и я не старался запоминать их. Я понял только одно: эти четверо супермены от химии и машиностроения, которые сочли своим долгом принести, как они сами выразились, дань почтения крупнейшему биохимику современности синьору Джулиано Россо. Однако сам "крупнейший биохимик" не откликнулся на их панегирик даже улыбкой - он был демонстративно сух и корректен, как знаменитый в середине века своей чопорностью президент Франции.

Битый час мы говорили. О чем? Честное слово, я решительно не могу вспомнить, потому что весь час перед моими глазами кружили и петляли какие-то химеры, подбираясь к чему-то невидимому, но жизненно важному для каждой из них, и мне нужны были огромные усилия, чтобы видеть не этих вот химер, а живых людей, сидящих рядом со мной.

Затем все мы - пятеро гостей, Россо и я - вышли к фонтану, оттуда по просеке на кольцевую аллею, л люди из Боготы принялись превозносить здешнюю территорию, спохватываясь всякий раз, как будто вспоминали вдруг, что хозяин лаборатории предпочитает сдержанность. Джулиано не прерывал их, а потом, когда наметилась четкая, устойчивая пауза, задумчиво, словно для себя одного, произнес вполголоса:

– Мне было бы очень досадно расстаться с этим. Но случаются пожары... взрывы. Кто может все предвидеть? Даже Он, Джулиано поднял палец, - не всегда знает наперед, когда придется включить рубильник и громыхнуть.

– Великолепно, великолепно!
– захохотал Гварди.
– Ученый - и такая бездна поэзии!

Синьоры из Боготы тоже смеялись, но, когда вернулась тишина, казалось неправдоподобным, что за мгновение до этого здесь, на кактусовой аллее, хохотали и смеялись.

– Да, - обратился Гварди к Джулиано, - а почему среди нас нет синьора Альмадена?

– Хесус нездоров.

– Нездоров?
– переспросил синьор, имени которого я не запомнил.

Джулиано посмотрел на него, и синьор понимающе улыбнулся. Но Джулиано вдруг вспылил:

– Хесус Альмаден очень нездоров.

На следующее утро гости выехали в Пуэрто-Карреньо, а оттуда - в Боготу. Однако спустя три часа одного из них - Марио Гварди - я увидел снова, когда он выходил из кабинета шефа. Джулиано стоял в дверях.

– Хелло, Умберто, - крикнул Гварди, - я к вам.

С четверть часа он горестно вздыхал и сокрушался, вспоминая нашу прекрасную мать Италию; затем принялся поносить Колумбию, клянясь, что плюнет на свою карьеру и вернется в Европу.

– А вы, Умберто, вы хотели бы домой, в Италию?

– Трудно ответить, Марио: что-то мешает мне.

– Я понимаю, - сказал он сочувственно, - вы не можете забыть смерти Витторио Кроче.

– Какого Кроче?

– Какого?
– спросил он, переходя на шепот.
– А того самого, Умберто, которого вы задушили собственными руками. Вспомнили, синьор?

– Одну минуту, Марио, дайте мне сосредоточиться.

Он смотрел на меня удивленно, как будто перед ним взрослый человек, такой же взрослый и разумный, как он сам, валяет неизвестно зачем дурака.

– Нет, - сказал я, - не помню.

– Не помните?
– вскочил он.
– Но вы - убийца, Умберто, и я заставлю его помочь вам вспомнить все.

– Кого?

– Его! Его!
– закричал он исступленно, показывая на дверь.
– Ублюдок вы, лунатик паршивый!

– Перестаньте кричать, Марио, - сказал я ему спокойно, потому что бессмысленно отвечать криком на вопли разъяренного человека.
– Объясните толком, что вам нужно.

– Да, - прошептал он, вмиг успокоившись, - да, Умберто, да, да...

Он все еще твердил это дурацкое свое "да", когда вошел Джулиано.

– Синьор Марио, ну, синьор Марио, - Россо был донельзя дружелюбен и благожелателен, - я ведь говорил, что шантаж здесь ни к чему: во-первых, Умберто не знает никакого Кроче, во-вторых, все материалы лаборатории у меня. Вы слышите: у меня. И кстати, исследования Прато и Альмадена - это еще не ключ, это всего лишь заготовка. А ключ только у меня - у меня одного.

– Синьор, - Гварди вздохнул тяжело, настолько, чтобы всем была видна истинная мера этой тяжести, - когда господь хочет покарать нечестивца, он лишает его рассудка. Синьор, вы нечестивец...

– ...которому возвращен рассудок.

– Нет, - покачал головой Гварди, - но у нас есть терпение. И не только терпение, дорогой мой Чезаре.

– Джулиано, - поправил я невольно, однако, Гварди не заметил ни своей обмолвки, ни моей поправки.

– Итак, - сказал Гварди, - на чем же мы остановились?

– Оставьте, - поморщился Джулиано, - какие могут быть остановки в конце пути.

– В конце?
– удивился Марио.

– Да, синьор, сегодня - мы уже в конце, хотя для вас и тех, - Россо повел рукой к западу, в сторону Боготы, - это только начало.

– Но, дорогой, позвольте напомнить: не я вас, а вы меня вовлекли в дело!

– Да, синьор, - подтвердил Россо, - и от этого мне не уйти. Чересчур много индульгенций даровали себе люди. Хватит.

Гварди не успел ответить: зазвонил телефон. Джулиано поднял трубку, но почти тотчас опустил ее.