Две жены господина Н.
Шрифт:
— Макарушка, а убивать какой рукой сподручнее? — ласково спросил вдруг Колычев.
Макар бросил перо и уставился на судебного следователя.
— Это что-то я не понял… Это вы к чему, господин хороший?
— Это я к тому, что Василису Трофимкину левша ножом бил. Придется тебе, друг любезный, на ночевку в арестный дом отправиться. А я буду с этим делом дальше разбираться.
— Это меня в арестный дом? Меня? За шалавую бабу, что и слова доброго не стоила? Да я кровь за отечество проливал и раны наживал, когда ты, червяк судейский, с барышнями по паркетам вальсировал! Вот же какая ваша порода господская поганая! Да, не добили вас в прошлом годе… А правильно политические-то ссыльные говорят — нужно 1905 год повторить, нужно! Ой как требуется!
Лицо Макара налилось кровью, он орал и стучал кулаками по столу, рискуя переломать казенную мебель в кабинете следователя.
Колычев задумался, стоит ли звать охрану или лучше попробовать унять Дугу самостоятельно.
Боясь показаться малодушным, он все же крикнул охрану, попросив препроводить Дугу в камеру. Не хотелось вступать в рукопашную с отставным рядовым, обезумевшим от перспективы оказаться в тюрьме.
Глава 12
Как только по городу пронесся слух, что Макара Дугу посадили в арестный дом за убийство Василисы, к Колычеву пожаловал не кто иной, как Евсей Губин, самый старательный из сторожей, клявшийся накануне следователю, что ничего, ну совсем ничего не знает о смерти Трофимкиной.
Дмитрий Степанович уже собрался домой и выходил из здания окружного суда, когда Губин кинулся к нему и стал бить земные поклоны.
— Прости меня, грешного, отец родной, прости Христа ради, милостивец! Виноватый я, ой виноватый, душа моя окаянная! Опамятовался я, батюшка, опамятовался! Теперь все как есть сказывать буду, уж не взыщи за прошлые разы…
— Ишь, старик Губин к следователю каяться пришел, — вслух заметил кто-то из прохожих. — Может, сам Василису прикончил, а нынче совесть взяла, когда Макара Дугу за его дела повязали.
Колычев вздрогнул. Хотя он уже привык, что в этом городе все друг друга знают и секретов здесь не бывает, но все же Дугу препроводили в камеру час назад и знали об этом событии трое: судебный следователь и два охранника, не считая самого Макара, запертого в камере. И вот, пожалуйста, уже все прохожие на демьяновских улицах обсуждают происходящее. Вот чертов городишко!
— Прости меня, ваша милость! Как есть обо всем расскажу, во всем покаюсь! — продолжал Евсей.
— Хорошо, Евсей. Пройдем только в мой кабинет, там и покаешься. Там тебе сподручнее будет.
Евсей покорно, не переставая кланяться и просить прощения, пошел за Колычевым вверх по ступеням.
Дмитрий же с тоской думал, что наверняка через час весь Демьянов каким-то непонятным мистическим образом узнает, о чем они со сторожем будут сейчас говорить… Может быть, и вправду в Демьянове есть ведьма, а то и не одна?
Старик Губин показал следующее: пустой зерновой амбар на пристани был подожжен по приказу хозяина, решившего, что проще, чем латать ветхую постройку, устроить поджог, получить страховку и выстроить новый амбар.
Обязанности поджигателя были с хозяйского ведома и за немалое вознаграждение возложены на Губина, который не посмел перечить. Но сжигать вместе с хозяйским имуществом убиенную женщину Евсей никак не собирался.
В ночь, намеченную для поджога (хлеб из амбара, боясь убытков, вывезли накануне до зернышка и сплавили на барже по Волге), Евсей увидел, как Макар Дуга несет к пустому амбару на руках бабу. Волосы бабы были не прибраны и свисали почти до земли, подметая дорожку.
Кинувшись с ружьем наперерез, старый сторож остановил Макара. Тот опустил свою ношу наземь, и оказалось, что баба — всем известная Василиса Трофимкина и что она мертва. По ее светлой кое-как застегнутой кофточке расплывались страшные кровавые пятна.
— Батюшки-светы! Макар! Она ж неживая! Что же ты, ирод, душегуб окаянный, наделал? Убил Василису-то? Убил, душа твоя аспидская! Убил! — в ужасе закричал Губин.
— Молчи, старый хрыч! — ответил Макар, вырывая у растерявшегося старика ружьишко. — Она, почитай, сама на нож налезла. Значит, судьба ее такая, а моей вины тут немного. А ты, дед, помни мое слово — или молчи обо всем, или навсегда у меня замолкнешь, пень старый! Ты знаешь, дед, мое слово верное, если что — не пощажу, не пожалею и не разжалобишь. А терять мне теперь нечего — я уж один смертный грех на свою душу взял, так и за другим дело не станет. Тикай лучше отсюда, пока цел, старый хрыч, да рот на замок. И запомни — ничего ты не видел, ничего не слышал, не знаешь, не ведаешь! Только тем и спасешься! Так просто губить тебя не буду, ну а уж пикнешь — не взыщи…
До старика Губина дошло, что дело нешуточное, а Макар и вправду может его не пощадить, раз уж он кровью замаранный.
— Макарушко, не губи, касатик, — заныл помертвевший Евсей. — Я ж тебе зла-то не делал… Мне ведь амбарец-то запалить надо. Хозяин велел… А мое дело подневольное. Сам знаешь — служба, что велено, то и делаем, воля хозяйская, не наша…
— Да знаю я, что вы с хозяином твоим надумали, слышал давеча, что он тебе наказывал. Шарамыжники вы с ним. Иди, дед, от греха. Амбар я сам запалю. Сгорит Васена в огне, и спросу меньше. А найдут останки ее, так, поди, не первую бабу мертвую в городе находят. У нас с этим делом теперь просто стало — что ни день, то глядь, баба мертвая где-нито лежит…
Евсей ушел, крестясь и предаваясь тяжким раздумьям, как отмолить такой грех. Но страх от Макаркиных угроз был так силен, что молчал старик до тех пор, пока не узнал, что судебный следователь сам все проведал-выведал, своим умом дознался и уже замел раба божия Макара в острог.
Письмоводитель скрипел пером, торопливо записывая слова сторожа.
— А убил-то Макар женщину за что? — спросил Колычев.
— Да как за что, батюшка? За это за самое… За бабскую слабость. С купцом заезжим спуталась, дура. Ну, с тем ярославским молодчиком, что тут на пристани гужевался. А Макарка их и застал, ну вот ему кровь-то в голову и кинулась. Макар, он на расправу лютый, под горячую руку ему лучше не попадай. Ножик выхватил, ну и все — нет бабы, поминай теперь Васену во упокой…
Ярославский купец, клятвенно обещавший не выезжать пока из Демьянова, как оказалось, утром уплыл с пароходом по Волге.
Рассвирепевший Колычев послал ему вслед по телеграфу депешу с просьбой ко всем приставам, урядникам и другим полицейским чинам принять меры к его задержанию, а буде удастся обнаружить и задержать — препроводить в Демьянов с охраной.
На следующий день купец Барсуков, снятый полицией с парохода на одной из волжских пристаней по пути в Ярославль и доставленный обратно в Демьянов, предстал пред судебным следователем.
Барсуков, будучи ни жив ни мертв от ужаса, оказавшись в кабинете следователя, прямо у порога рухнул на колени и пополз, подвывая, к столу Колычева. Дмитрий Степанович почувствовал легкую брезгливость — ему никогда не нравились люди, готовые к унижениям.
— Ваша милость, не погубите! Не виновен я, не виновен! Не убивал, вот вам крест святой, не убивал!
— А врали-то мне зачем, господин Барсуков?
— Так ведь семейный я, семейный. Как же прикажете быть? Жена, детишки малые… Не мог я признаться, что спутался тут с бабенкой гулящей. Не иначе как нечистый подгадил и ко греху толкнул… Жена дознается — и пропадай моя головушка… Уж с таким позором меня с парохода сняли, теперь, поди, по всей Волге звон идет и до Ярославля докатится. Ой, горе мое горькое, грехи тяжкие! Как я на глаза своей супруге Олимпиаде Евстафьевне покажусь? Боязно мне… Она женщина характерная!