Чтение онлайн

– Трудовая интеллигенция! – уточнил Буцанов и довольно добавил. – Движущая сила революции.

– Погоди, – удивился Семенов. – Разве не рабочие и крестьяне её движут, революцию-то?

Буцанов замешкал с ответом.

– Нет, это конечно, – подобрал он, наконец, нужные слова. – Мы движущая сила революции – ее руки, ноги, мускулы. Но ты же понимаешь, революции мозг нужен. Чтобы руки и ноги правильно двигались, чтобы направление определять безошибочно. Без мозга никак. Сам посуди, товарищ Ленин молотом в кузне не махал, землю не пахал, так? Зато умище у него! Все в голове держит, во всех вопросах разбирается! И в политике, и в сельском хозяйстве, и в военном деле.

Буцанов с аппетитом принялся за свою картофелину.

– Так то ж Ленин! – улыбнулся комэск. – А насчёт военного дела они с товарищем Троцким тогда не сошлись. Тот за военспецов горой стоял – мол, это опытные специалисты, и комиссары им только мешают. Ленин не согласился – говорит: использовать старых военных специалистов нужно, но под строгим контролем партии!

– Это точно! – отозвался Буцанов, увлечённо жуя. – А то они такого наворотят! Взять хотя бы нашего Адамова…

Тут паузу взял Семенов. Откусил картошки, следом хлеба. Прожевал, отёр ладонью уголки рта.

– А что Адамов? Ну да, бывший офицер царской армии. Но в эскадроне служит исправно, помогает планировать боевые операции. Да что там, маневр с тачанками – это ж он, Адамов, придумал.

– Всё так, не спорю, – согласился Буцанов. – Только к партии он не прислушивается, не интересуется партийной жизнью совсем… И ведет себя высокомерно.

– Да ладно тебе, – Семенов посмотрел на комиссара иронично. – Какое там высокомерие… Держит себя человек гордо, не без этого, так понимать же надо…

– В каком смысле?

– А в таком, что Адамов ещё с японцами воевал, потом с германцами… Когда ты еще на горшок ходил…

– Ну… при чём тут горшок? – возмутился Буцанов.

– Ладно-ладно, – поспешил успокоить его комэск. – Сорвалось, может, слишком резкое, ты не бери в голову.

И чтобы снять возникшее напряжение, перевёл разговор в другое русло:

– Ты вот мне тоже объясни, комиссар… Я-то в этих вопросах не знаток, а надо бы разобраться… Правду ли говорят, что всех будут обобществлять? И посуда будет общая, и бабы, и спать будут в большой казарме под одним одеялом?

Комиссар ответил не сразу, подумал, слизал с пальцев приставшую соль.

– Разные мнения есть, спорят товарищи, обдумывают…

Снова помолчал.

– Про посуду, полагаю, брехня… И про казармы тоже. Где столько казарм наберешь? А таких огромных одеял? Представляешь себе одеяло на всю казарму?

Буцанов потянулся к бутыли, с бульканьем разлил по новой.

– А вот про баб верно, только не совсем.

Семенов дождался, пока бутыль встанет на место, поднял кружку, показал знаком, чтобы не перебивать: давай-ка. Чокнулись, звякнув, выпили. Буцанов закусил оставшимся ломтиком картошки, продолжил, отдышавшись:

– Если замужняя или совсем молодая, или наоборот – старая, таких от повинности освободят. А остальные будут выполнять бабскую повинность по ордерам…

Семенов покосился на дверь, ведущую на хозяйскую половину: плотно ли прикрыта, – переспросил:

– Правда, что ли? Это как?

– А вот как сейчас на сапоги ордер выдают, или на оружие, так и на баб выдавать будут, – заявил Буцанов, но, подумав, уточнил. – Не всем, конечно. Особенно поначалу. Заслуженным людям только. И одиноким. Вернулся, скажем, геройский кавалерист с войны, по бабской ласке изголодался, ему выдают ордер: иди по такому-то адресу, там свое получишь!

– Так, стало быть, – покачал головой Семенов, опуская глаза. – По ордерам, значит…

– По ордерам.

Семенов откашлялся.

– А если она, допустим, не захочет? Тогда что?

– А что бывает за отказ от повинности? – сказал Буцанов. – Принудительные работы, или домзак. Там уж по закону разбираться будут. А ты что, против?

– Да нет. Я с партией до конца. Только странно как-то…

И комэск с комиссаром умолкли, доедая чёрный хлеб и погружаясь каждый в свои – но одновременно общие мысли о грядущей новой жизни, такой непохожей на ту, которая текла неторопливо, по заведённым вековым порядкам, на убогоньких полуживых подворьях Сосновки, раскинувшихся за тёмными щелястыми окнами.

Это комэск давно за собой приметил: если уж пошёл день наперекосяк – на полпути не остановится.

Уставший от нелёгких раздумий, от тяжёлого решения, Семенов уснул, как только опустился на подушку. А посреди ночи проснулся от рези в животе. Прихватило – не пошло впрок непривычное дневное обжорство. Скрутило так, что еле сполз с кровати.

В исподнем, но с маузером через плечо, доковылял до дворового нужника.

Только устроился на толчке, с облегчением расставаясь с содержимым взбунтовавшегося кишечника, как двор накрыл звук разорвавшейся гранаты. Осколок, взвизгнув, впился в дощатую крышу над головой.

– Твою ж мать! – Семенов вырвал из кобуры маузер. Со стороны дома послышались выстрелы. Полыхнуло, двор озарился всполохами огня. Послышались испуганные крики детей.

Выскакивая из нужника, разглядел несколько тёмных фигур, убегающих в сторону огорода. Из окна его комнаты выбивалось пламя. Кинулся следом и, прижавшись к забору – там, куда не доставали отблески пламени, начал стрелять. Один из убегавших упал. Остальные окунулись в ночной мрак. Комэск взял с упреждением – туда, где, по его прикидкам, должны были сейчас находиться убегающие – и пять раз подряд нажал на спуск. Маузер гремел и вскидывался. Послышался стон и звук падающего тела – но тут же, в свете выглянувшей луны, увидел, как упавший поднимается на ноги и, ковыляя, бежит прочь.

Затвор застрял в заднем положении, показывая, что магазин пуст. За огородом раздался стук копыт. Вслед нападавшим уже неслись в погоню три всадника – прискакавший на пальбу с дальней околицы ночной патруль.

– Догнать гадов, догнать! – во все горло заорал комэск, потрясая разряженным маузером. К дому подлетел конный Сидор – тоже в исподнем, босой. Следом «Ангел Смерти».

– Жив? – бросил Сидор, осматривая брата.

– Жив, – ответил комэск. – Повезло. Как раз до ветру отходил. Сидор, отправь ещё пяток бойцов в погоню, да залейте там, – он кивнул на сполохи огня за разбитым стеклом.

Огонь потушили быстро, комната не успела выгореть, только стол сгорел да постельное белье. Осколком гранаты зацепило старшую дочку Фомы, Тамару. Сам Фома выскочил с топором под пули и был ранен навылет в руку. Пока рану обрабатывал медик, жена стояла над ним, причитая вполголоса, покачиваясь из стороны в сторону.

– Да прекрати ты, баба, – одернул её Фома, но беззлобно, со стыдливой нежностью в голосе. – И из этого подымемся. Не реви. Всё одолеем. Верно тебе говорю.

А подошедшему Семенову сказал: