Чтение онлайн

Не успела она закончить, как на ступенях террасы показались Дория и Алиса.

– Что это? Сплю я? Или это мираж, и моё воображение показывает мне, какой я буду через двадцать лет, – закрыв глаза рукой и остановившись, тихо говорила Алиса. – Лорд Бенедикт, я просто боюсь открыть глаза. У меня, вероятно, жар и галлюцинация.

– Успокойся, друг мой, тебе не так легко теперь заболеть после той долгой твоей болезни, – рассмеялся Флорентиец. – Открой глаза и посмотри хорошенько на сестру твоего отца, ту любимую его сестру Цецилию, которую он искал до самой смерти, да так и не нашёл. Теперь она перед тобой, и если бы нашлись желающие не признать её, – ваше фамильное сходство убедительнее всего.

От неожиданности Алиса, при всём своём мужестве, была не в силах двинуться с места. Леди Цецилия и не менее Алисы пораженный Генри сочли её молчание за нежелание признать их роднёй.

– Мама, дорогая, милая, не огорчайтесь. Если Алиса не захочет признать вас, я буду так любить вас, так заботиться, что вы забудете, как отвергли вас сейчас.

– Да вы совсем с ума сошли, Генри, – закричала Алиса, бросаясь к леди Цецилии. – Тётя, тётя и ещё раз тётя, всей душой желанная! Если папа искал вас и не нашёл, то та, о ком он говорил как о единственной своей счастливой в жизни встрече, найдена лордом Бенедиктом не для драм и скорби, а для общего нашего счастья и любви. Папа, обожаемый папа всё надеялся отдать вам свою любовь, вознаградить за ваши страдания, о которых постоянно думал. Он не успел. Но этот дом, бывший домом его возрождения, счастья и смерти, этот дом вернёт вам не только племянницу, но и внуков, и друзей, и бодрость, и радость. Тётя, не плачьте, я не могу этого видеть. Обнимите меня, принимая в моём лице всю ту любовь, какой любил вас папа.

Успокоив дрожавшую леди Цецилию, Алиса и Генри проводили её в приготовленную ей комнату. Подорванный непосильным трудом всей жизни организм бедной женщины едва справился к вечеру при помощи целебных трав лорда Бенедикта со всей путаницей новых дел, людей, происшествий, свалившихся на неё сразу. Первой, кто постучался к ней на следующее утро, была Алиса, Личико её, вчера такое бледное, сияло сегодня всей прелестью юности и свежести. Ласково, нежно поднимая тётку с постели, на которой та уже давно сидела в задумчивости, Алиса попросила её примерить платье, которое они с Дорией выбрали ей на сегодня, желая видеть её в полном смысле красоткой.

– В таком случае племянница моя должна становиться спиной к публике, чтобы лица её никто не видел рядом с моим; иного средства нет и никакие костюмы мне не помогут.

Раскритиковав причёску тётки, которая по старой моде и по долголетней привычке уложила волосы тугими жгутами, Алиса занялась её головой, болтая обо всём, не давая тётке задумываться о тревоживших её вещах.

– Вот что, тётя. Как бы вы ни были встревожены, раз вы попали в дом лорда Бенедикта, можете быть уверены, что беды ваши миновали. Не стоит думать всё об одном и том же тяжёлом, потому что минуты бегут, а человек всё сидит печальный и не видит того радостного, что несёт ему летящая минута.

– Да, дитя, ты совершенно права. Но за всю мою жизнь не было дня, когда бы я не помнила, не любила и не благословляла двух людей: твоего отца и моего сына. И ни того, ни другого я не умела сделать счастливыми.

– Не смею спорить, тётя, о том, чего ещё не знаю по опыту, то есть о сыне. Но боюсь, что вы очень ошибаетесь, и всё счастье, главное счастье Генри именно в том и состоит, что у него были вы. Что же касается второго, то у меня до самого последнего времени только и было во всём свете три человека: отец, мать и сестра. Я их любила всем сердцем, как могла и умела... И ни одного не сделала счастливым. Это было трагедией моей жизни, раной, которая вечно кровоточила. И только здесь, подле великого друга, моего второго отца лорда Бенедикта я поняла и смысл моего страдания, и цену жизни вообще, а не только своей личной. Думаю, что лорд Бенедикт разъяснит вам всё то, что было до сих пор от вас сокрыто. И вы найдёте здесь радость в том, чтобы помочь целому кругу людей вновь сойти на землю.

Леди Цецилия, тронутая любовью, звучавшей в словах племянницы, далеко не всё поняла, о чём та говорила, но вопросы задать не пришлось, так как в дверь стучал Генри, нетерпеливо требуя, чтобы его впустили. После многих восторгов по поводу нового внешнего облика матери, бесконечного удивления сходством её с Алисой Генри всё не мог понять, почему он сразу же этого не увидел. Все трое спустились вниз, и леди Ретедли познакомилась с остальными членами семьи, которых не могла видеть вчера из-за своего недомогания. Красота Наль произвела на неё такое сильное впечатление, что она даже оробела.

– Я вижу, леди Ретедли, моя красотка-дочь пленила вас.

– Да, лорд Бенедикт. Должна признаться, что не только красота вашей дочери, но и что-то ещё в ней, в вас, да, пожалуй, и в муже вашей дочери, и в Алисе меня пленяет и страшит. Мне всё кажутся, что я недостойна вашего общества, – краснея до волос, сказала леди Цецилия. – Быть может, это результат моего слишком долгого одиночества, слишком давней привычки скрываться. Я, вероятно, отвыкла от людей. Хотя, – прибавила она, смеясь и ласково глядя на хмурившегося Сандру и добрейшего Амедея, – вот юного вашего друга, как он ни строго на меня смотрит, и лорда Мильдрея я вовсе не боюсь.

– Браво, леди Оберсвоуд! Вы попали не в бровь, а в глаз нашему учёному Сандре. Он считает себя первым другом вашего покойного брата и потому, ввиду особой важности вашего приезда, считает неудобным быть просто весёлым и напускает на вас пыль своей учёности.

– Пощадите, лорд Бенедикт, – взмолился расхохотавшийся Сандра. – Неужели вся моя учёность – только одна пыль? Бог мой, я готов до конца дней дать обет не хмуриться от радости, только бы не носить никогда мантии или парика книжного червя.

Быстро отдав кое-какие распоряжения, осведомившись, чем будет занят каждый из членов его семьи, отменив кое-что в порядке дня, лорд Бенедикт сказал, что объявляет своё право хозяина показать гостье дом и парк, на что уйдёт всё утро до самого завтрака, и тогда он уступает право развлекать гостью всем остальным.

Первой комнатой, которую увидела леди Цецилия, был кабинет Флорентийца. Усадив её в кресло, хозяин подал ей великолепный портрет пастора, написанный Амедеем и передававший всю новую живую жизнь лорда Уодсворда. Невольный поток слёз хлынул из глаз его сестры.

– Боже мой, я всё хранила в памяти лицо юноши с пламенными глазами. Ни разу я не подумала, что брат мой уже старик, седой, как и я. И ни разу не мелькнула у меня мысль, что немало морщин и седин прибавила ему я.

– Плакать не свойственно вам, леди Оберсвоуд. Ведь вы так полны желанием перевести в дело всю ту энергию любви, которой вы лишили брата при его жизни. Выслушайте меня, но сначала ответьте мне на два вопроса. Во-первых, чувствуете ли вы себя в силах слушать, спокойно обдумывать и ещё спокойнее решать? И во-вторых, верите ли вы мне так, чтобы ни в одном моём слове не усомниться? Подумайте прежде, чем дать ответ. Это очень важный момент вашей жизни. Он не менее важен и для целого круга людей, часть которых вы знаете, часть не знаете совсем и не помните в данной жизни, но с которыми, тем не менее, вы тесно связаны.

Когда я спрашиваю вас, верите ли вы мне, то это означает не только веру в мою честь и доброжелательство. Но веру и в мои знания не одной данной, но всех жизней человека, всех его кармических связей, всех его возможностей творчества и искупления в данное сейчас. Я вижу, что вы меня не совсем понимаете. Первое, что вам следует узнать, – это вечная жизнь каждого существа, сходящего на землю. Земля – мир форм, где идеи, энергия, мысль, всё, чем живёт человек, непременно претворяется в форму. Всё неосязаемое, невидимое, всё самое высокое, чем живёт человек на земле, – пока он на ней живёт, – всё непременно и непрестанно претворяется им в форму, если он живёт полезным членом своего общества. Всякий болтающий попусту, воздвигающий на словах памятники человечеству и не умеющий ни зашить дыру на платье своего друга, ни вылить своей любви в самое простое дело обычного трудового дня, – тот только бесполезный нарост на теле человечества.