Чтение онлайн

Но, я думаю, секрет не в этом. Недаром же в конце жизни она поставила красивый памятник на могиле Артура Кепела и поселилась неподалеку… Ни одна женщина не рождается только для того, чтобы сделать карьеру. Мне так кажется. Хотя, возможно, я слишком старомодна… Успех, слава, деньги, поклонники – все это может быть только дополнением. Причем очень незначительным. Мужчина может пожертвовать любовью ради всего этого, женщина – бросит весь этот хлам ради того, чтобы найти «рай в шалаше». Который потом, к сожалению, может оказаться призрачным. Мужчина существует в плоском мире, женщина – в многомерном. И неизвестно, что лучше. В плоском все логично и понятно, все имеет свое оправдание, все – даже после полного краха! – обновляется рано или поздно. В многомерном – все так запутанно, так непредсказуемо и… страшно. Поэтому женщина и старается прилепиться к надежной поверхности, растечься по ней, как вода, чтобы у нее была хоть какая-нибудь защита и равновесие. Но плоская поверхность имеет свойство переворачиваться, и тогда вода снова собирается в одинокую каплю и падает в океан жизни. В эту пропасть, оставаясь наедине со своими воспоминаниями, неразрешенными вопросами, которые не оставляют ее до самой старости. Может быть, это обыкновенный маразм? (Стефке вспомнился отчаянный возглас Ляли Брониславовны: «За что он меня не любил?!») Когда я поняла это, то перестала обвинять женщин в чем бы то ни было.

– Но почему жизнь так несправедлива?!

– Матерь Божья, что за глобальные вопросы крутятся в твоей еще юной головке? Не думай об этом. Жизнь такая, какою мы ее делаем. Она посылает нам испытания, и чем незначительней человек, тем меньше этих испытаний. Но без них как ты узнаешь о себе всю правду? Поэтому жизнь – прекрасна!

– Тогда… почему вы тут? Почему о вас никто не знает?! Почему вы едите эту мерзкую манную кашу на завтрак? А все думают, что вы живете в Америке на собственной вилле!

– Не смеши меня, ребенок! Кроме манной каши я еще пью чудесный кофе, который ты принесла! Сижу в своем любимом кресле и вижу этот красивый лес из окна. Все мое – со мною! Ты думаешь, я тут сама? Плохо же ты меня знаешь! Если бы у тебя было достаточно воображения, ты бы увидела возле меня целую толпу потрясающих собеседников! Еще каких! Шекспир, Данте, Пастернак, Булгаков, Сара Бернар, Габриэль, Сартр, Кокто, Моди, Ахматова – их так много… И все такие разные. Мне интересно с ними. Иногда мы даже спорим… А теперь помолчим немного. Я устала…

– Эдит, у вас был когда-нибудь… серебряный крестик?..

– Был. Я всегда его носила. Отцовский крестик… Но он давно уже не у меня. И я об этом не жалею.

– Почему?

– О, это длинная история. Хотя и короткая… Когда я отбывала наказание, какая-то добрая женщина все годы присылала мне посылки со всем необходимым. Мы ведь быстро изнашивались в тех условиях – теряли зубы, ногти, волосы… А я сохранила все это благодаря тем посылкам. Когда одна из моих товарок выходила на свободу, я передала через нее той доброй женщине свой крестик. Единственное, что у меня тогда было… Наверное, он и сейчас где-то существует. Вещи более живучи, чем люди.

– Он совсем рядом, Эдит… Тут, через три комнаты от вашей…

– То есть? Что ты несешь, дитя мое?

– Этот крестик – рядом. Он – на Леде Нежиной. На Ольге Снежко. Она тут… Она не лучше вас, Эдит! Потому… потому, что такая же хорошая, как и вы. Только не такая сильная, как вы…

«Я сказала все это и… расплакалась. Наверное, дало себя знать напряжение последних месяцев. Но почему я?! Скорее всего это была некая защитная реакция: боялась, что от моего сообщения Эдит хватит удар, и приняла его на себя вот таким отвлекающим маневром. Но на самом деле я плакала от жалости, от того, что мир так несовершенен, а время никогда не поворачивается вспять. Я плакала, склонившись над своими коленями, а Эдит тихо гладила меня по голове. Гладила. Пока я не почувствовала, что плакать под этой легкой рукой в тонких голубых прожилках так… приятно и спокойно. Это было чувство, немного похожее на то, когда в тебе раскалывается «орешек». Может быть, это был следующий этап моего прозрения? Взросления? Усовершенствования?.. Не знаю, как это можно назвать…

А еще мне было страшно посмотреть на Эдит. Я думала о том, что увижу на ее лице. Удивление? Боль? Гнев?

Когда я подняла голову, то увидела, что…

– Вы… смеетесь?!!

– Вот видишь, девочка, оказывается, старость – это еще не конец. Ты сказала – Леда? Она здесь? И мы каждое утро едим одну и ту же кашу?! Господи, что за ирония судьбы! Вот настоящая находка для сценаристов. Театр! Господи… Михаил был прав: где-то там, на лунной дорожке, мы все встретимся – Пилат и Иисус, Мастер и Маргарита. Но все это – высокая поэзия. Встречаются там и намного мизерные существа – такие, как Леда и Эдит, обыкновенные смертные, не придуманные никаким мастером…

– Но вы можете встретиться сейчас!

– А нужно ли?.. Я должна подумать. Мне уже совершенно не хочется выцарапать ей глаза или испортить прическу – все это суета сует! – улыбнулась Эдит. – Но не волнуйся, я буду думать недолго. У меня нет времени на долгие размышления. Хотя нет! У меня уйма времени – целая вечность впереди. И не хлюпай носом – я этого не переношу! Лучше помоги мне перейти на кровать!

Я осторожно взяла актрису под руку. Кресло качнулось и заскрипело. Я оглянулась, и в это мгновение в моей памяти навсегда запечатлелась картина: светлое широкое окно без занавесок, стекло, покрытое тонкой вязью инея, за которой причудливо вырисовываются заснеженные деревья, и на этом совершенно белом полотне – старое почерневшее кресло. В это мгновение сердце мое сжалось, и я постаралась поскорее «сморгнуть» эту картинку с глаз. Но уже знала: она – во мне. И я уже никогда ее не забуду. Так бывает… Незначительные на первый взгляд детали, которые неожиданно вырываются из сиюминутного контекста, словно выхваченные из темноты фонариком, со временем приобретают особое значение, они становятся значительнее, чем какое-нибудь важное событие. Актриса впервые при мне оставила свое кресло…

Она заметила и поняла мой взгляд.

– Если у тебя нет отвращения к подобной рухляди, – сказала Эдит, – заберешь это кресло себе. Потом… Так мне будет спокойнее.

Я не стала говорить нечто наподобие «Боже, что вы такое говорите!» Просто молча кивнула головой.

– И не рюмсай! Я пока еще тут и никуда не собираюсь! Я же говорила: пока не встречу Леду Нежину – черта с два! Хотя видишь, как оно вышло… Очевидно, пора…

– Тогда я вас ни за что не познакомлю!!!

– Ладно, все идет, как нужно… Знаешь, о чем я сейчас подумала: а ведь мы с ней могли бы быть подругами. Если она такая, как ты говоришь. Бедная девочка… Представляю, как ей было тяжело. Уж кому это знать, как не мне! Да еще и я присылала ей эти дурацкие лилии… Сними-ка эту фотографию. Спрячь куда-нибудь. Или возьми себе. Она мне больше не нужна. Сними и дай – взгляну на нее в последний раз…

Я отцепила со стены фотографию Ольги Снежко, подала ей. Эдит поднесла ее к глазам.

– Хорошенькая… А глаза печальные… – задумчиво сказал она и улыбнулась. – Теперь я знаю, чем заканчивается старость: возвращением в молодость! Если бы только не эти проклятые зеркала!

Я укутала ее ноги одеялом, и это было как дежа вю: точно так же совсем недавно я укрывала Леду Нежину…

Я подумала о том, о чем размышляла раньше – о параллельных мирах, которые иногда пересекаются, и про ошибочность аксиомы Евклида, а еще – о «Розе мира» Даниила Андреева, к которому пришла из-за простой, случайной мысли о геометрии. Книгу мне дал Эд…

Нас с детства учили, что материя – все, что можно увидеть, пощупать, купить и продать, – превыше сознания. И поэтому над сознанием, как над тонкой эфемерной субстанцией, проделывались потрясающие по своей инквизиторской сути опыты. Они, в общем-то, дали «успешный» результат, последствия которого – неотвратимы. Но всегда были люди – каким чудом они появлялись в этом искаженном пространстве разочарования и страха?! – которые вопреки официальной науке приходили к совершенно другим выводам. Розанов, Флоренский, Андреев… В разные времена их поднимали на знамя, их убеждения делались… модными. Поэтому они оставались не понятыми и не прочитанными, ибо мода – поверхностна. Тот, которого поднимают на знамя, сам становится знаменем. Может быть, только теперь, когда мир сошел с ума, а умные книжки уступили свое место комиксам, найдется тот, кто в этом хаосе сможет стать не просто читателем «модного автора», а его последователем, проводником, и, в конце концов, сможет прикоснуться к вечности…

Я сказала об этом Эдит.

– Я читала эту книгу в рукописи, – неожиданно ответила она. – Ее разбирали по страничкам, вывозили в мешках под гнилой картошкой, чтобы сберечь… Хотя все равно ее пришлось восстанавливать. Странно, но отчаяние и страх рождают больше необыкновенных личностей, чем сытость и благополучие. Я часто встречала их ТАМ. Они валили лес, а вечерами, лежа на нарах, рассуждали «о судьбах мира». На воле это все со временем превратилось в профанацию. Поэтому я и покинула сцену. Поэтому я тут… А теперь иди. Я, наверное, засну…