Чтение онлайн

— Тем, на чем я сижу.

— Чем?

— Ну, этой… такой большой, толстой, круглой… на которой я сижу. Если я закрою дыру задницей, даю гарантию — утечки не будет.

— Вот что, Пузан, это не пойдет. Посмотри, что стало с твоей рукой. Ты изойдешь кровью и загнешься прежде, чем я вернусь.

— Ставлю два против одного, что нет, а лучше — против пятидесяти.

— А как же ты расплатишься со мной, если я выиграю?

— Вы здорово соображаете, мистер Ноулз. Извольте видеть, моя шкура изнутри подбита двухдюймовым слоем жира. Кровотечения не будет, так, вскочит что-то вроде синяка.

Ноулз помотал головой.

— Не стоит, Конски. Если мы не будем суетиться, то воздуха здесь хватит нам на несколько дней.

— Дело не в воздухе, мистер Ноулз. Вы не заметили, что здесь похолодало?

Я тоже это заметил, но не придал значения. Я был потрясен нашей бедой и не подумал, что холод может нести в себе какую-то опасность. Теперь до меня начало доходить, что нам угрожает. Когда нарушилась подача энергии, мы лишились и обогревателей. Здесь будет все холоднее и холоднее.

Мистер Ноулз тоже все ясно представил себе.

— О’кэй, Пузан, рискнем.

Пока Конски готовился, на костюме сидел я. Он снял брюки, потом подцепил один из шаров, порвал его и намазал правую ягодицу его клейкой начинкой. Затем он повернулся ко мне.

— Порядок, малыш, вылезай из гнездышка.

Мы быстро поменялись местами, не упустив много воздуха, хотя дыра зловеще зашипела.

— Уютно как в кресле, джентльмены, — ухмыльнулся он. Ноулз облачился в спецкостюм и ушел, прихватив с собой фонарик. Мы снова очутились в полной темноте.

Чуть погодя я услышал голос Конски:

— Существует игра, для которой не нужно света. Джек, ты играешь в шахматы?

— Играю.

— Хорошая игра. Я частенько играл в шахматы в декомпрессионной камере, когда работал под Гудзоном. Давай, сразимся и для разгона поставим по двадцатке?

— Что? Согласен. Давай, — он мог бы назначить и тысячу. — Мне было все безразлично.

— Хорошо. Е два — Е три.

— Н-да. Е семь — Е пять.

— Традиционный ход, верно? Помню, одна девушка, которую я знавал в Хобокене… — то, что он мне о ней поведал, к шахматам никакого отношения не имело, за исключением вывода, что ее манера изъясняться была вполне традиционной.

— Эф один — Це четыре. Напомни мне, чтобы я рассказал про ее сестру. Похоже, что рыжей она была отнюдь не всегда, но хотела, чтобы все так думали. Ну вот, она… пардон, твой ход.

Я попытался думать, но голова шла кругом.

— Д семь — Д шесть.

— Д один — Эф три. Значит, чтобы не отвлекаться, она…

Рассказывал он, не забывая мельчайших подробностей и его история была стара, как мир. Весьма сомнительно, чтобы это было с ним на самом деле, однако он сумел-таки меня развеселить. Я даже улыбнулся в темноте.

— Твой ход, — добавил он.

— Ой, — я уже напрочь забыл расположение фигур и решил приготовиться к рокировке, которая в начале партии всегда безопасна. — Б восемь — Це шесть.

— Бью ферзем твою королевскую пешку. Эф три — Эф семь. Шах и мат. За тобой двадцатка, Джек.

— Правда? Но этого не может быть.

— Хочешь, просчитаем все ходы? — и он повторил их мне как по нотации.

Я зримо представил себе партию и воскликнул:

— Черт бы меня подрал! Здорово ты меня разделал!

Он удовлетворенно хохотнул.

— Надо было думать о своем ферзе, а не о той рыжей.

Я расхохотался.

— У тебя в запасе есть еще что-нибудь такое?

— Конечно, — он выдал еще одну байку, но когда я нацелился на продолжение, он сказал:

— Похоже, Джек, что мне нужно немного передохнуть.

Я поднялся.

— Пузан, с тобой все в порядке?

Он не ответил.

Ощупью я добрался до него. Он молчал и лицо его было холодным. Я прижался ухом к его груди и услышал слабое биение, но руки и ноги у него совсем заледенели. Он примерз к дыре и мне пришлось отдирать его. Я почувствовал под руками лед и понял, что это кровь. Я начал его растирать, надеясь привести в чувство, но шипение воздуха оторвало меня от этого занятия. Я стянул брюки и панически принялся искать дыру. Наконец, я нашел ее и уселся сверху, накрепко прижавшись к отверстию.

Оно присосало меня к себе, холодное, как лед. По всему телу начал растекаться жар, а потом я уже не ощущал ничего, кроме тупой боли и холода.

Где-то замаячил свет. Он то вспыхивал, то вновь исчезал. Я услышал, как стукнула дверь и закричал:

— Ноулз! Мистер Ноулз!

Свет мигнул.

— Иду, Джек!

Я разрыдался в голос.

— Вы дошли!

— Я ничего не сделал. Я не смог добраться до следующей секции. Я дошел до шлюза и двинулся дальше, — он перевел дыхание. — Там воронка, — фонарик со звоном упал на пол. Свет погас.

— Помоги мне, Джек, — в голосе его слышалось раздражение. — Ты что, не видишь, что я валюсь с ног? Я сделал все, что мог…

Я услышал, как он споткнулся и рухнул. Я позвал его, он не ответил. Тогда я попытался встать, однако дыра крепко держала Меня, как хорошо закупоренная бутылка — свою пробку.

Я пришел в себя, лежа на чистой простыне.

— Ну что, очнулся? — спросили меня.

Это оказался Ноулз. Он стоял у моей кровати, кутаясь в теплый халат.

— Вы же умерли, — сказал я ему.

— Совсем наоборот, — он усмехнулся. — Они подоспели вовремя.

— Что же случилось? — я таращился на него, не в силах поверить своим глазам.

— То, что мы и предполагали. Взорвалась ракета. Грузовая почтовая ракета потеряла управляемость и врезалась в туннель.

— А где Пузан?

— Ха!

Я повернул голову. Конски лежал рядом и тоже ничком.

— Ты мне должен двадцатку, — бодро сообщил он.

— Я тебе должен… — я почувствовал, как по моему лицу неизвестно от чего бегут слезы. — О’кэй. Я должен тебе двадцатку. Только тебе придется съездить за ней в Де-Мойн.

Утром мы отправились в Резерфорд. Па и мистеру Латему из гарримановского треста нужно было туда по делам и Па сказал, что может взять и меня. Похоже, это был единственный шанс увидеть настоящую Луну — ведь коридоры Луна-Сити мало чем отличаются от коридоров Нью-Йорка, разве что ходить здесь полегче.