Чтение онлайн

– Татьяна, что такое Семенцы? – спросил он, перебив какое-то ее рассуждение о тяготах учебы в юридическом институте.

Она удивленно посмотрела на Антона.

– Это улицы такие, от Загородного до Обводного канала. Я все время путаюсь, в каком они порядке. Ну, знаешь, – Рузовская, Подольская, Верейская... Нет, Рузовская, Можайская, Подольская... Тьфу ты, никак не могу запомнить.

– Разве можно верить пустым словам большевиков? – раздался голос матери из коридора.

Таня и Антон обернулись. Нина Викентьевна стояла в проеме входа в кухню, придерживая у горла ворот халата. Вид у нее был больной и невыспавшийся.

– Порядок улиц в Семенцах можно запомнить по первым буквам этой фразы. Рузовская, Можайская, Верейская, Подольская, Серпуховская, Бронницкая.

Таня прыснула.

– Надо же, а я не знала. А что такое Семенцы, почему они так называются? Может, вы и это знаете? Ой, с добрым утром вас!

– С добрым утром, – кивнула мать. – Семенцы – потому, что там квартировал Семеновский полк. Вообще райончик был еще тот: притоны, бордели, подпольные игорные дома... На все вкусы – и для солдат, и для господ офицеров. А что вам в Семенцах?

– Да так, – быстро сказал Антон. Почему-то ему показалось, что рассказывать все матери не надо. Потом, когда он все узнает, они поговорят.

Мать кивнула, повернулась и ушла к себе. Завтрак Таня с Антоном доедали в полном молчании. Но по дороге в прокуратуру разговорились и трещали без умолку, захлебываясь и перебивая друг друга, обсуждая дневники неизвестного молодого поэта, жертвы любви к femme fatale [2] (таких выражений Антон в разговоре, конечно, не употреблял, назвал так Анну N. про себя), и вырезки из газет, где история с зеркалом представала во всем мрачном великолепии.

– Надо срочно бежать по адресу понятого, – озабоченно говорила Таня, – может, мне удастся отпроситься.

Если честно, Антон был рад, что с ним вызвалась идти Таня; уж больно не хотелось опять идти на поклон к вечно занятому участковому. Рядом с ним Антон чувствовал себя бедным родственником, без приглашения нагрянувшим на обед в обеспеченное семейство, и терзался угрызениями совести: как же, участковому, и без того занятому по горло, приходится все бросать по прихоти молодого неопытного следователя и тратить полдня на его обслуживание, в то время как он мог бы с большей пользой для Родины принимать граждан у себя в опорном пункте.

Наморщив лоб, он вспомнил опереточных старушек и даже остановился от неожиданности.

– Татьяна, старушки сказали «третьего дня»...

Таня сразу не поняла, в чем дело, и широко распахнула глаза, что очень нравилось Антону.

– Старушки в отделении сказали, что их сосед по лестничной клетке, Герард Васильевич, умер третьего дня. Это что же – в день обнаружения трупа Годлевича? Как же он тогда был понятым?

Таня остановилась и подумала. Потом рассудительно сказала:

– Во-первых, третьего дня – это позавчера. Во-вторых, вы по Годлевичу осмотр делали не позавчера, а три дня назад. Ты же день проболел.

Антон успокоился и взял Татьяну под руку. Он пока не мог понять, нравится она ему или нет. Вообще-то, скорее нравилась, но кое-что в ней его озадачивало, если не сказать – раздражало. Ему, ребенку из профессорской семьи (хоть в прокуратуре этот ярлык к нему пристал в ироническом смысле), резали слух вульгаризмы ее речи, нахалинка в поведении, но он готов был извинить ей все это за искреннее к нему отношение и за легкость, с которой они общались. И потом, надо признать, что нахалинка нахалинкой, но липучкой Таня не была.

На подходе к прокуратуре их с размаху хлопнул по плечам выскочивший, как черт из табакерки, Спартак Иванович.

– Ну что, голубочки, из одной постельки выпорхнули? – гаркнул он на всю улицу. – А ты молодец, Антон Борисович, не теряешься! И Танюха наша – тоже девка не промах. Ну, как квартирка у профессорского сыночка? Понравилась?

Таня раздраженно сморщилась, Антон почувствовал, как залился краской, и возненавидел себя за это.

– Ладно, хлопцы, не журитесь, это я шучу, – скороговоркой проорал Спартак Иванович. – А ты, молодой, кстати, подвернулся! Мне писарь нужен, я же тебе говорил! Я дело в суд направляю, надо опись пописать. Давай, молодой, зайди ко мне!

Антон скис, не смея ослушаться энергичного Спартака Ивановича; значит, день насмарку, и к Полякову он не успеет, но вмешалась Таня.

– Спартак, ты зарвался, – холодно сказала она, – ты не забыл, что это Одинцовой стажер, а не твой? Она ему, знаешь, сколько заданий надавала?

– Ой-ой-ой, – ответил Спартак Иванович, – подумаешь! Стажер – это народное достояние. Что от бабы Тони убудет, если я кусочек отщипну?

– Даже и не думай, – отрезала Таня, взяла Антона под руку и обогнула Спартака по дуге.

– Ну и пожалуйста, – совершенно не обиделся Спартак. – Молодой, а куда это ты вчера с Висневичем мотался?

– С кем? – удивился Антон.

– С участковым из девяносто шестого отдела.

– А-а, мы на повторный осмотр ходили, – промямлил Антон, опасаясь, что Спартак сейчас спросит, кто его туда отправил, и выяснится, что никаких заданий наставница ему не давала, и что стажер, вместо того, чтобы сидеть в конторе и помогать старшим следователям, занимается самодеятельностью. Но Спартак Иванович довольно заржал и опять хлопнул Антона по плечу.

– Молодец, хоть кто-то этого разгильдяя заставил принести пользу обществу. А то ксиву в кармане носит, а на ментовку не работает, только шаверму свою крышует.

– Бизнес? – понятливо уточнил Антон.

– Ну да, держит ларек у вокзала, то мясо им возит, то лук на рынке покупает, то аренду продлевает... А тут на осмотр ходил! Да это подвиг с его стороны!

У Антона отлегло от сердца. Значит, отвлекал он участкового не от важных государственных дел, а от личных, так что не грех это.

– А шаверма-то хоть приличная? – осмелев, поинтересовался он.

– А то! Ежели он собачатиной кормить будет, его лавочку немедленно прикроют. Персональная ответственность – это, брат, великая вещь. Я когда в тюрьму еду, всегда шаверму покупаю на перекус. Знаю, кому предъяву делать, если что. И ментовский следотдел той же дорогой ездит. И опера из РУВД. Контроль качества. Наша шаверма – лучшая в городе. Вот так-то.

За разговорами не заметили, как пришли, и у дверей канцелярии столкнулись с Одинцовой, державшей в руке дорожную сумку. На ней был совершенно обалденный плащ какого-то очень изысканного покроя, с высоким замысловатым воротником, делавший ее похожей на королеву в изгнании.