Чтение онлайн

— Бросил.

Он подумал, что бросить писать стихи для него было так же легко, как для нее бросить мужа, но вспомнил: ах, да ведь… старик умер.

— Жаль, — у нее опустились уголки губ, лицо стало тусклым и серьезным. Она опять вздохнула: — Я их знаю наизусть: «Как в комнату стремительной походкой вошла в мою простую жизнь!» Тоже не помнишь?

Катерина жестко щурилась. Сазонов вертел пустую рюмку в руках, не зная, зачем обижал гостью, и в то же время тянулся к ней. Сам того не замечая, он искал в ней ту прежнюю Катю, по-родному близкую даже в дерзости и, не находя ее, сердился на себя, злопамятного, мелкого человека, который до сих пор не может простить, что она уехала с другим. Поэтому, наверно, и на письма «до востребования» отвечал нервно и раздраженно. Встала бы и ушла. А то сидит, заискивает. Женщине терять гордость — все равно, что терять себя. А может, просто раскаивается? Поняла…

По кусочку сыра сонно ползла муха, часто и мелко потирала лапками. Он налил еще, медленно выпил. Закуривая, глухо и как бы невзначай проронил:

— Не помню… Стихи пишут, когда любовь, да такая, что дышать трудно. А так…

Губы Катерины дрогнули. Она поднялась и прошла к чемодану. Отозвались половицы. Мерно отсчитывал время в жестяном футляре будильник. Катерина долго перебирала что-то в чемодане.

— Забыл? — тихо спросила она, раскинув на руках ту самую, памятную для него, зеленую кофточку в крупный белый горошек. Сазонов встретил робкий и покорный взгляд и почувствовал вдруг себя беспомощным, удивляясь ее женской прозорливости.

— Хочешь, я надену ее сейчас?..

— Надень, — сказал он скорей из упрямства, не надеясь уже вновь увидеть ту Катю, какую помнил после грозовой ночи.

Катерина быстро и как-то вскользь прижалась щекой к его уху и шепнула куда-то в шею по-женски доверчиво:

— Отвернись.

Это было сказано проще, чем тогда на сеновале, без лукавого вызова и смущенной усмешки, как будто Катя сейчас была ближе и доступнее, чем в те годы, не знавшая еще печального замужества.

Он встал и отошел к окну. Сквозь частые, дрожащие на стекле накрапы дождя тонула в серых размывчатых тонах сизая даль города. Слева, вдоль улицы, город проглядывался весь от многоэтажного центра до окраинного старого поселка с почерневшими бревенчатыми избами, с частоколами буйно зеленевших огородов. Из-за горы высокая труба сазоновского завода тянула рваное полотно дыма.

Он подумал, что в городе живет много людей, а вот встретились два человека и, может быть, решают свою судьбу и об этом никто не знает.

На подоконнике лежало четырехугольное зеркало величиной с ладонь. Сазонов повертел его, прислушиваясь к шороху снимаемой одежды, и машинально поднес к лицу. Катерина была где-то за спиной. Он увидел свой угловатый, раздвоенный подбородок и отливавший стылым светом никель кровати. Зеркало дрогнуло, отразив белизну Катиного покатого плеча с голубой бретелькой, завязанной бантиком. Он спохватился, испугался и быстро опустил руку: «Что же это я!».

Катерина засмеялась гортанно, нежно и тревожаще.

— Не подглядывай, — она одним движением накинула зеленую кофточку и, медленно застегивая пуговицы, метнула в его лицо влажный светящийся взгляд. Мелко вздрагивали ноздри, а голос был будничным, почти бесцветным: — Не подглядывай, успеешь…

Он почувствовал, как душно в комнате, пропитанной табачной сизью и запахом коньяка. Нервно щелкнул шпингалетами и дернул створку на себя.

Сохранила, привезла кофточку, ту самую… А сколько лет прошло. Значит, думала. А зачем? Да и — как? Думала и жила с тем, другим. А сейчас вот надевает кофточку для него, в глаза заглядывает. «Успеешь»… А раньше… Как будто жизнь такой экзамен, который можно пересдать и второй и третий раз. Был бы только преподаватель добрый…

Шелестели блестящие шины автомобилей. Из-под колес почти отвесно поднимались литые тонкие стекла воды. Приглушенно звучали сигналы. Тугая волна сырого воздуха ударила в ворот, растекаясь мурашками по телу. В пустой подворотне, в жестяном желобе гулко гремели сбегавшие струи.

Сазонов потер шею и, не оборачиваясь, спросил:

— Ты… зачем привезла кофточку?

— Как?.. Она же наша… Я ее хранила. — Катерина потянула его от окна. — Закрой, холодно…

— Хо-лод-но… — сказал задумчиво и горько. — Хранила, а уехала с ним…

— Так ты же молодой был, тебе надо было учиться. И я… я не хотела портить тебе жизнь.

Он хотел узнать о чем-то важном и очень нужном для себя, но только глухо спросил:

— Ты давно… одна?

Она взглянула непонимающе.

— Давно. Дурной, — Катерина лениво растягивала слова. — Очень давно. — И чему-то опять засмеялась так же гортанно и нежно, закинула руки к нему на плечи и широко открытым ртом припала к его губам.

Он чувствовал, как вся решимость уступает обволакивающей его податливости, обхватил ее плечи, крепче прижимая к себе. Она тряхнула головой:

— Осторожней. Прическу сломаешь.

В прихожей щелкнул замок, хлопнула входная дверь. Мелко отзвенело оконное стекло. Катерина открыла глаза.

— Это соседка, — пояснил он, нехотя отрываясь от губ. — Она должна ко мне зайти.

Катерина мягко высвободилась и прошла к зеркалу.

Марфа Никитична принесла хлеб и долго не соглашалась сесть за стол, но из приличия все-таки устроилась на краешке стула. Осторожно пригубила из рюмки и, поджав губы, крепко провела по ним сухой ладонью. Будильник со звоном отсчитывал секунды. Катерина поежилась:

— Скоро осень. Дождь, ветер, холод…

Марфа Никитична испытующе взглянула на нее:

— Да уж. Когда только не будут врать эти погодники. Все шиворот-навыворот: на улице жара, а они ветреную погоду предсказывают. Пророки!..

Катерина и Сазонов смущенно переглянулись, словно именно их отчитывала недовольная старуха.

— Вас бы туда, Марфа Никитична, — пододвигая ей банку с консервами, сказала Катерина.

Та отмахнулась:

— Куда уж мне простой да неграмотной. Кости мои во всяком разе не стали бы добрых людей в смуту вводить, — она пожевала западающим ртом и из-под бровей окинула комнату: — Прибрал бы уж, что ли. Живешь, как без рук.

— Без жены, Марфа Никитична, — уточнила Катерина, — жена должна быть хозяйкой в доме.

Та отодвинула банку с консервами на прежнее место и взглянула на Катерину:

— А вы проездом здесь или как?..

Катерина растерялась под резким взглядом старухи, замешкалась. Сазонов сидел благодушно улыбающийся. Выбритые щеки отливали юношеской свежестью. Заметила по его прищуренному взгляду, что он тоже ждал ответа. Сказала равнодушно:

— Проездом…

Ей вдруг не понравилось это стремительное, резкое слово, почувствовала, что на долгое время оно засело в душу, как расписание всей жизни. И зло подумала о Марфе Никитичне: «Что я ей сделала? Сидит, сверлит, как буравчиками…»

— В командировке, значит?

— Нет, — Катерина отвечала как бы нехотя. — К сестре еду. Муж у меня умер, так одной-то трудно…

— Одной, конечно, никуда. Особенно в нашем, женском деле… Вдова, значит…

Марфа Никитична помолчала, потом заговорила ни на кого не глядя:

— Не вертопраху, конешно, трудно одиноким быть. Живет у меня Сергей, так вижу… Сколько ему говорю: женись, бери знающего человека. Так нет, возьмет какую-нибудь залетку, а потом жизнь — колесом… А в его-то годы надо семью иметь, у людей уважение заслуживать. А так что — непутевость одна, не жизнь…